«Посмотри-ка ещё. Может, разглядишь».
Катла боязливо покосилась на не-Фрею, застывшую с вывернутой шеей посреди дороги. Несколько долгих мгновений ей не хватало решимости снова заглянуть в глаза, видевшие тайну всего на свете, и поэтому она не сразу поняла, что именно переменилось в облике не-лошади. Она тщетно искала что-нибудь новое в металлических копытах, в растаманском хвосте, в юрких искорках на боку – пока не заметила Арктур, сиявший над горами по ту сторону ущелья. Старый добрый гигант Арктур почему-то успокоил её, добавил храбрости, и она перестала увиливать от зеркальных глаз с кошачьми зрачками, и увидела, что из них текут крупные слёзы, мерцающие пойманным звёздным светом.
«Он… Она… Оно плачет», — сказала Катла.
«Вот оно что… — как будто удивился Сигмюндюр. — Вот как оно тебе видно… Совсем плохи дела…»
Внезапно Катла догадалась.
«Я вижу его! — В её голове стремительно складывалась цепочка фантастических причин и следствий. — Я смотрю на него и вижу не только отражение собственных мыслей… Не только то, что оно хочет мне показать… Я вижу… частичку его самого! Эти слёзы – не просто моя фантазия. Это с ним что-то происходит, что-то отдельное от меня. Оно изменилось из-за Фреи. Оно больше не стоит совсем в стороне, оно подошло ближе, и поэтому я вижу, что с ним происходит. Правильно? — Катла посмотрела на старика, ища подтверждения. — Правильно я догадалась? Ты тоже это видишь?»
Сигмюндюр покачал головой.
«Я не вижу. Я слышу. Вернее, теперь и не слышу… У него, понимаешь, на плече висит приёмник… — Сигмюндюр пальцем показал на себе, как это выглядит. — Старый такой транзисторный приёмничек в кожаном футляре. Ты таких и не видала, наверно. Из этого приёмничка раньше звучала музыка. Сначала всё больше Гайдн, потом всё больше Бах, в последнее время всё лютня какая-то итальянская эпохи Возрождения, сплошь в миноре. А сегодня вообще никакой музыки. Приёмничек висит, помехи потрескивают, а музыки больше нет».
«Оно изменилось», — повторила Катла.
«А всем, кто меняется, — кивнул старик, — рано или поздно приходится страдать».
Он не объяснил, к чему эта высокопарная фраза. Как будто ждал, что Катла проговорит главное сама.
«Ему… нужна Фрея?» — послушно спросила она.
«Да».
«И… оно не может добраться до Дании? Знает тайну всего на свете — и не знает, как попасть в Данию?»
«Да уж, — Сигмюндюр почесал нос. — Было бы смешно… Нет, добраться-то эти могут до чего угодно. Хоть до всех твоих звёзд. Вернее сказать, им и не надо добираться. Когда их не видят, они и так везде. Ну, или нигде…»
«Как это?»
«Я не учёный. Не могу объяснить ни на словах, ни на цифрах, ни на пальцах. Может, у тебя самой получится? — Он подмигнул Катле, как однажды в её детстве, когда она умыкнула с прилавка маленького сувенирного тупика, а Сигмюндюр заметил, но не поднял шум, позволив ей спокойно убежать и самостоятельно сгореть от стыда, и через полчаса принести игрушечную птицу обратно. — А я почти выплатил своё. Пришло время поговорить о твоей сделке».
— Катла больше не перебивала Сигмюндюра. Она терпеливо слушала и смотрела, как из зеркальных глаз не-лошади падают на дорогу крупные капли, наполненные сгущённым звёздным светом, и, морщась от горечи, понимала то, что оставалось понять.
Раньше всего прочего она поняла, что выбор, который предстояло сделать, никогда не повторится. Что бы она ни решила, решение будет окончательным. Она не сможет взять свои слова обратно. Голос Сигмюндюра больше не окликнет её. По дороге на бывший маяк не соткётся из воздуха всезнающая не-лошадь. Независимо от исхода, эту июльскую ночь не удастся переиграть.
У неё не было права сделать неверный выбор.
Когда старик замолчал, она проговорила условия сделки своими словами.
«Фреи больше… нет… — Её голос дрожал и срывался от волнения. Какие-то нелепые, ненужные мысли назойливо крутились в голове, словно закольцованные обрывки бездарной музыки. — Той Фреи, которую мы… с ним… знали – её больше нет».
«Так», — подтвердил Сигмюндюр.
«Лошадь, которая возит датских детей… Она всё забыла. Она забыла, как встаёт солнце над ледником. Она не помнит, что такое счастье. Не помнит, как пахнет трава у Скагафьорда, как журчит талая вода в ручье. Она не помнит распахнутого неба, не помнит матери, не помнит… тех, кто приходит в сумерках. Она… перестала быть зрячей».
«Так», — подтвердил Сигмюндюр.
«Но она вспомнит меня».
«Когда увидит», — уточнил Сигмюндюр.
«Я должна… снять пустующий дом на Фарерах».
«На острове Мичинес».
«Он самый западный».
«Самый близкий к Исландии».
«Там ветер, трава, птицы, скалы, волны. Там нет дорог».
«И нет машин».
«Сняв дом на Мичинисе, я должна… поехать в Данию. Выкупить Фрею у её нынешних владельцев. Получить разрешение у фарерских властей. Привезти Фрею на остров. Может быть, там она… вспомнит, что такое счастье. К ней вернётся зрение».
«Может быть».
«Я должна поселиться на острове. Вместе с ней».
«Навсегда».
«Навсегда. Там живёт десять человек. Из развлечений – ещё не открытый музей фарерского художника, про которого никто не слышал. Но мне… это будет…»
«Всё равно».
«Я буду спокойна и самодостаточна. Я буду знать всё, что всегда хотела знать. Тайну рождения вселенной».
«Тайну математики».
«Тайну настройки физических констант… Я никогда не смогу рассказать эти тайны другим. Но мне… будет…»
«Всё равно».
«Я буду само… достаточна…»
Катла почувствовала, что ноги не держат её. Она рухнула на колени, едва успев отшатнуться туда, где было меньше камней. Упёрлась ладонями в землю. Исподлобья поглядела на не-Фрею. Та наконец опустила шею и больше не плакала – только часто-часто моргала, не отрывая от неё зеркальных глаз.
Катла повернула голову к Сигмюндюру.
«Почему… Почему оно… не само? Почему ты говоришь за него?»
«Он знал, каким ты его увидишь».
«Бессловесной… лошадью?»
«Как видишь».
«А что… видишь ты?»
«Катла. — Сигмюндюр наклонился вперёд, чтобы поглубже просверлить её взглядом. — Тянуть время бесполезно. Выбор не станет легче. Это во-первых. Во-вторых, ты не взяла с собой телефон. Через шесть минут вон там, — он показал рукой на склон, за которым дорога сворачивала вниз, в сторону посёлка, — покажется машина с твоими родителями. Они уже думают, что ты отправилась по моим стопам прямо в неведомое».
Едва старик сказал это, как не-Фрея взмахнула растаманским хвостом и подошла ближе. Её веки двигались всё быстрей, словно набирая какую-то критическую частоту моргания. Катла оторвала ладони от земли. Прижала их к вискам, чтобы не дать взорваться голове.
«Если я откажусь… — простонала она. — Что будет, если я откажусь?»
«Ничего. Поедешь в Беркли. Будешь учиться. Будешь искать подсказки в небе. Будешь жить дальше».
«Как? Как я буду жить дальше после этой ночи? С этими воспоминаниями?»
«Вот ты о чём… — Сигмюндюр вздохнул. — Не беспокойся. Воспоминаний не будет. Он тебе насочинит что-нибудь на последние два часа. Что-нибудь толковое».
«Насочинит…»
Катла закрыла глаза, сжала виски ещё сильнее и медленно закачалась взад-вперёд в беззвучной молитве, обращённой к самой себе. Уголок её сознания – видимо, самый уравновешенный и деловой – отсчитывал время, бежавшее навстречу машине родителей.
Вот истекло тридцать секунд.
А вот минута.
А вот уже две.
Молитва, обращённая к себе, не помогала. Надо было обратиться к кому-то, кто не был ею.
«Сигмюндюр… — взмолилась она. — Дядя Сигмюндюр… Мне двадцать с хвостиком. Я хотела… ломать голову над загадками вселенной. Всю жизнь. Я думала: буду радоваться крохам. Буду делиться этими крохами. Со всеми-всеми-всеми, кому интересно… Если я откажусь от этого… Ради рыжей лошадки. Ради высшего разума, который нарушил свои же правила. В обмен на мгновенное знание, о котором нельзя рассказать… Скажи мне. — Она открыла глаза и перестала раскачиваться. — Ты же в четыре раза старше. Скажи мне: это выгодный – нет, это правильный баш на баш?»
Старик не ответил. Он даже не смотрел на неё. Он отвернулся и уставился в землю, как будто потерял всякий интерес к разговору.
Прошло три минуты.
А вот уже четыре.
А вот четыре с половиной.
«Дя-дя Сиг-мюн-дюр! — Катла перестала сдерживаться. Слёзы, копившиеся в глазах, хлынули вниз, обжигая щёки. — Я не-мо-гу! Не-мо-гу-вы-брать!»
Расплывшимся зрением она увидела, как старик поднялся с камня. Сделал шаг в её сторону. Положил руку ей на плечо. Плечо тряслось от рыданий, но рука дрожала ещё сильней, и Катла поняла, что это не просто старческая дрожь.
Она подняла голову и посмотрела ему в лицо.
«Я бы тоже… — сказал он сквозь слёзы. — На твоём месте я бы тоже не смог выбрать».
Он не отнимал руку четырнадцать секунд. Потом погладил Катлу по голове, еле коснувшись волос кончиками пальцев, и пошёл, а вернее, побежал к ущелью – очень быстро, совсем не по-стариковски. Не-лошадь громко заржала и поскакала вслед, и через три секунды, когда Сигмюндюр оттолкнулся от куска базальта, торчавшего на краю обрыва, она поднялась в воздух рядом с ним. Какое-то мгновение, невыносимо долгое для законов физики, они висели над пропастью, словно персонажи мультфильма, и вздыбившаяся грива не-лошади заслоняла Арктур.
Потом они всё-таки рухнули. Катла вскрикнула и, вскочив на ноги, бросилась к обрыву. Она увидела склон, падавший к ручью под углом в семьдесят пять градусов, совершенно безучастный и пустой, но в этой пустоте уже не было ничего неожиданного. Издалека, со стороны посёлка, слышался шум машины, за спиной нетерпеливо фыркал Сокки, а внутри очень хотелось спать и дать себе подзатыльник за ребяческие слёзы.
Ну надо же так, думала Катла: в двадцать лет с хвостиком, накануне вылета в Беркли, проторчать два часа на дороге да ещё и разреветься из-за того, что не сумела разгадать дурацкую тайну старого Сигмюндюра.
— Это всё, — сказало существо. — Всё, что надо знать, чтобы рассказать историю Фреи.
Наверное, ему пришлось повторить эти слова насколько раз. Я не хотела их слышать. Не хотела останавливаться. Я даже не могла представить, что история может кончиться. В мире не было ничего, кроме каменных стен ущелья, таявших в тумане, и ручья, по руслу которого я шла. Ничего, кроме голоса моей ноши и слов языка, который я не могу вспомнить. Я знала, что это правильный мир. Единственный подлинный мир. Я собиралась нести свою ношу, пока не кончится время.
— Опусти меня, — сказало существо. — Мы пришли.
Я сделала последний шаг, и то, чего я боялась, немедленно произошло: всё изменилось. Вернее, я заметила, что всё изменилось. Вокруг не было каменных стен высотой с десятиэтажный дом. Ручей стал тоньше и напористей и бежал по горной долине, загибавшейся к небу далеко от меня – не меньше половины километра в каждую сторону. Впереди, буквально в десяти шагах, вода исчезала под огромным ледяным наростом, перегородившим долину, насколько хватало глаз. Над головой, в распахнутом небе, мерцали редкие июльские звёзды, названий которых я никогда не могла запомнить.
Я видела всё это, потому что туман рассеялся – точнее, остался внизу. Судя по моему состоянию, последние полчаса, если не дольше, я шла в гору. Я часто дышала пересохшим ртом, по лицу катились капли пота, ноги гудели, а поясница ныла так пронзительно, что, казалось, вот-вот надломится.
— Опусти меня, — повторило существо.
Воя от боли, я присела на корточки и как могла бережно положила свою ношу на берег ручья. Вся моя одежда давно промокла от брызг, тумана и пота, и я плюхнулась на четвереньки, чтобы напиться ледяной воды – самой вкусной воды в своей жизни. Напившись, я выползла на берег, села на камни и только тогда заметила, что существо тоже изменилось.
На другом берегу ручья, напротив меня, лежало не совсем то, что я взвалила на плечи неизвестное время назад. Теперь существо не просто напоминало ребёнка – оно было ребёнком, пушистым нечеловеческим ребёнком, смотревшим на меня своими глазами-сливами, как у обезьянки-капуцина. Его тело съёжилось вместе с несуразной одеждой, голова немного уменьшилась, и его новые пропорции вполне подошли бы любому ученику второго или третьего класса.
Потом я заметила, что из-под шерстистой головы по-прежнему течёт кровь.
— Я буду в порядке. — Существо как будто прочитало мои мысли. — Я буду в порядке, как только ты уйдёшь. Как только ты перестанешь видеть меня.
— Сейчас… — кое-как сказала я. Язык еле ворочался. — Сейчас я уйду… Посижу только немножко… Отдышусь…
— Не торопись, — сказало существо. Потом добавило: — Спасибо.
— Не за что…
Мы молчали, пока я не почувствовала первый холод. От холода голова стала проясняться. Я начинала понимать, что совсем скоро мне действительно придётся уйти. Вернуться в посёлок. Раздеться. Принять душ. Лечь в постель. Проснуться, как только пройдёт самая сильная усталость. Жить. Как-то жить дальше.
— Что мне теперь делать? — спросила я, безуспешно борясь с противной жалостью к себе.
— Писать свою книжку, — бесстрастно ответило существо.
— Про Фрею?
— Да.
Я замотала головой. Нет, нет, нет, твердила я себе. Я не должна жалеть себя. Я не должна плакать. Я просто должна объяснить. Оно поймёт. Оно само сжалится надо мной.
— Но я же не смогу, — объяснила я. — Мне придётся рассказывать эту историю на своём языке. Не упустив ни одной важной детали. Единственно верными словами.
— Да, — сказало существо. — Единственно верными словами.
— Но я плохой писатель, — снова попробовала я. — Клянусь тебе: я не смогу. Я знаю себя. Найди кого-нибудь другого. Есть тысячи писателей лучше меня. Прямо здесь, в Исландии, есть лучше. Один Андри Магнасон чего стоит. Обратись к нему…
Существо не ответило.
— Ну пожалуйста… — взмолилась я. — Сделай мне так, как было с Катлой. Ты же можешь? Можешь, правда? Я просто встану, пойду вниз по ручью и всё забуду. Вон там, чуть ниже тех камней, — я зачем-то показала рукой. — Оттуда меня уже совсем не будет видно… Вернусь в гостиницу после одинокой прогулки в горах. Усталая, но довольная…