Только мы с ней рано радовались. Хотя меня дома никто даже и не ругал! Правда, папа промолчал всю дорогу… Но к такому я уже привыкла, он часто молчит.

Перед обедом бабушка шепнула мне:

– Я тоже в детстве дралась. Заслужил, значит.

Хотя я ещё ничего не успела ей рассказать. Значит, она и в самом деле всегда на моей стороне – сама так говорила. А дедушка только старательно закрывался газетой, как будто я не догадаюсь, что он за ней со смеху помирает.

Я уж думала, что самое плохое Первое сентября в жизни осталось в прошлом, но на следующий день мальчишки подрались. Те самые, новенькие – Никита с Генрихом. И я даже не заметила из-за чего, потому что на переменах люблю уходить в дальнюю рекреацию, где растёт пальма. Не настоящая, конечно, а в кадке. Маленькая такая, но очень лохматая. Я зову её Верой. Вовсе не потому, что такое же имя у моей мамы! А… Не знаю почему.

Вера меня ждёт, я это чувствую. А тут ей целое лето пришлось одной в кадке сидеть! И вчера я не успела к ней забежать из-за этих дураков… Она прямо поникла за время разлуки, и мне стало её так жалко!

Я сбегала к кулеру за водичкой, смочила платок и умыла все длинные листики. На них столько пыли было – просто ужас! Пришлось платок потом выкинуть, он бы в жизни не отстирался. Влажные салфетки я для Веры не стала использовать, вдруг в них какая-нибудь химия?

И пока я умывала свою пальму, у меня песенка родилась:

Дурацкая, конечно, песенка, но мотивчик такой весёлый получился, и мы с Верой очень даже лихо станцевали!

А потом я ей всё-всё рассказала, что случилось за лето: и про Серёжку, и про обрыв, и про папу. Вере можно, она же не выдаст. И она жалеет меня – тихонько так шепчет об этом, но я слышу.

В общем, пока мы с Верой шептались, эти двое ухитрились сцепиться. Когда звонок прозвенел и я в класс прибежала, Лилия Анатольевна уже держала по мальчишке в каждой руке. За шкирку – как котят! Но это были очень злые котята, они шипели друг на друга и пытались пнуть через Лилию Анатольевну. Я бы на её месте взяла да и стукнула их лбами! Сразу обвисли бы… Только у нашей учительницы терпения побольше, чем у меня. Хотя сил у неё хватило бы. Она вообще у нас очень спортивная, молодая и всегда ходит в брюках – в них же удобнее в драку влезть! А у нас в классе постоянно кто-то дерётся. Лилия Анатольевна считает, мы такие задиристые потому, что все родились в год Огненной Собаки. А щенки же любят пустить зубки в ход! Что с нами поделаешь?

Но Лилия Анатольевна знала, что делать. Она их усадила в разные концы класса. Генриха прямо передо мной, на первую парту, чтобы под наблюдением был. Только я видела одну его спину…

Это была очень сердитая спина. Он весь нахохлился и то и дело подёргивался, как будто продолжал драться. Может, и с Никитой творилось то же самое, но я к нему не оборачивалась.

А Генрих уже на следующем уроке повернулся ко мне:

– У тебя простой карандаш есть? Одолжи, пожалуйста!

Никто из наших пацанов не мог сказать: «Одолжи». Любой потребовал бы: «Дай!» Похоже, этот Генрих вообще не такой, как все: даже имя у него странное… и эти конфеты с лакрицей, и говорит вежливо. Лицо у него всё ещё красным было. Он и вчера-то розовым был, а тут вообще как помидор. Видно, Никита здорово его повозил…

У меня полный пенал карандашей, потому что в первом классе я их постоянно теряла и бабушка стала класть мне с запасом. Я Генриха выручила, конечно. Он поблагодарил и улыбнулся. А потом у него рот как-то сразу набок съехал. Он быстро отвернулся от меня и уткнулся в свою тетрадь. А я не выдержала и глянула через плечо: ну конечно! Никита прямо сверлил меня взглядом. Как будто я ему уже чем-то обязана, если мы шоколад вместе ели. Хотя и шоколадка-то моя была, а не его! Я скорчила рожу и больше на белобрысого не смотрела. Но у Лерки на перемене всё-таки спросила, из-за чего они подрались.

Она скривилась:

– Да этот Генрих дурак какой-то! Специально, что ли, Никиту дразнит? И ходит перед ним, и ходит.

– Просто ходит? – уточнила я. – А что, там запретная зона какая-то? Почему он не имеет права ходить?

У неё опять по-лягушачьи выкатились глаза.

– Ну он же бесит Никиту! Чего нарываться?

– Мало ли кто меня бесит, – пробормотала я.

– Никита его оттолкнул, а Генрих ещё и засмеялся!

– А ты хотела, чтоб он расплакался?

– Мы с девчонками решили, что Генрих этот… мазохист. Ему нравится, когда его бьют.

Кому-то может нравиться такое?! В жизни не поверю!

Но недели через две я и сама начала в это верить, потому что каждую перемену Генрих упорно шёл к Никите. Как я к своей пальме… Но она-то меня не била! И даже наоборот – очень внимательно слушала.

– Знаешь, – сказала я Вере, – с ним правда что-то не так. Вчера он к нам с дедушкой пристроился и прямо до нашего дома дошёл. А мы с дедушкой любим вдвоём гулять, я ему рассказываю, что в школе произошло. Потом ещё раз бабушке… А тут Генрих с нами потащился!

Думаю, Вера поняла: я же не из-за того разозлилась, что он с нами пошёл. Но Генрих всю дорогу делал вид, будто меня тут вообще нет и он беседует только с дедушкой. На равных. Взрослым таким, противным тоном!

– А вы что, каждый день будете Алю встречать? Она одна не найдёт дорогу?

– Найду! – огрызнулась я, но Генрих сделал вид, что не расслышал.

И опять прицепился к дедушке:

– Вы не думаете, что её пора приучать к самостоятельности?

Мой самый лучший дедушка улыбнулся:

– Аля – вполне самостоятельный человек. И дорогу, конечно, найдёт. Но мне очень приятно прогуляться с моей прекрасной внучкой.

Я его тут же чуть не расцеловала! Если б не этот Генрих, точно расцеловала бы, такой он хороший…

На самом-то деле дедушка встречал меня не только потому, что ему это нравилось. Это всё из-за бабушки: ей мерещилось, будто за каждым кустом прячется маньяк и поджидает именно меня.

– Разве сегодня девочку можно выпустить за порог? – восклицала она, делая «роковые глаза». – Это безумие! Её тут же украдут.

И я, честно говоря, ей верила. У меня ведь очень красивая мама, вдруг и во мне что-то такое проглядывает? В зеркале, правда, пока ничего такого не видно… Но бывает же как после душа, когда пар уходит и проступает отражение. И хоть ещё не видно чётко, но уже можно догадаться, какое лицо вот-вот появится.

Иногда в ванной мне мерещится, что за моей спиной стоит мама и вытирает мне полотенцем волосы. И это до того приятно, что у меня закрываются глаза. Или я сама их закрываю, чтобы это представить? Это не очень-то просто, ведь на самом деле такого никогда не было.

Но примерно раз в три месяца мама на самом деле приходит ко мне. Она всегда приносит какую-нибудь взрослую книгу мне в подарок, не очень-то интересную и сильно потрёпанную. Зато на ней обязательно есть надпись: «Моей ненаглядной Сашеньке от мамы». Наверное, она забывает, что уже писала это. Или специально пишет одно и то же? Я как-то не решаюсь спросить. А мама никогда не расспрашивает о моей жизни, может, ей неинтересно? Зато собственное детство она часто вспоминает. Только все её рассказы, как они носились по дворам, играя в казаки-разбойники, сильно смахивают на фантастику. Разве в городе может быть безопасно до того, что детям разрешают бегать одним до позднего вечера?!

В моей гимназии мама ни разу не была, потому что папа запретил ей. Наверное, чем-то страшным пригрозил… Может, прорычал: «Голову откручу!» На меня он так рычал однажды, когда я захотела на его компьютере поиграть и чуть не уничтожила какой-то важный файл. Но я тогда маленькая была, даже в школу не ходила, и папа, конечно, пожалел меня. А маму жалеть не стал бы, я знаю. Он её ненавидит. Потому что слишком любил – так бабушка мне объяснила.

Ой, да не хочу я об этом больше думать! Лучше:

Стоило мне девчонкам спеть эту песенку, как на следующий день у нас уже весь класс под неё отплясывал на переменках. А Лилия Анатольевна через пару дней призналась, что тоже не может отвязаться от моего «Лосося» и у неё уже дочки распевают эту ерунду. Только муж пока держится.

– Аля, это хит! – объявила она перед всем классом.

Но это она не всерьёз, конечно, сказала, я же не идиотка… Лилия Анатольевна нам Пушкина читает, а тут – лосось! Только все почему-то продолжали напевать этого «Лосося», и даже из других классов ребята подхватили. Наверное, это какое-то массовое безумие или лососёвая эпидемия началась! Мне даже немножко стыдно было, что все по моему «Лососю» с ума сходят. Если б я какой-то нормальный стишок сочинила – другое дело. Но уже сентябрь кончался, а я то и дело слышала:

Ужас… Вот так и войду в историю литературы как автор полного бреда. А самым противным было то, что из-за моей песенки Генрих чуть ли не каждый день получал по башке. Я не знаю, что у него в этой самой башке, но на переменах он находил Никиту и начинал извиваться перед ним:

Тот прямо зверел и набрасывался на него с кулаками. Хотя на лосося Генрих в такие минуты вообще не походил, скорее уж на угря. Но Никите было как-то фиолетово.

А вот почему Генриху никак не надоедало ходить битым?! Зачем он дразнил зверя? Это мой дедушка так сказал, увидев, как я грызу ногти:

– Не дразни зверя.

И я догадалась, что он бабушку имеет в виду, хотя на самом деле она никакой не зверь.

Да и Никитка тоже! Он мне вчера даже помог математику решить. Его Лилия Анатольевна на время контрольной на первую парту пересадила, сбоку от меня. И наверное, он заметил, что я уже плакать собираюсь. Хотя, может, я и не расплакалась бы, но очень хотелось. Потому что ни одно задание не решалось! И тут Лилию Анатольевну вызвали к директору, а мы остались одни. Я даже сообразить не успела, а Никита уже сунул мне свою тетрадь:

– Списывай скорей!

Ну, я не стала отказываться от такого подарка судьбы. Нет, я, конечно, знаю, что списывать нехорошо и всё такое, но получить двойку ведь ещё хуже!

Это я к чему? Никита вовсе не чудовище какое-то. И всё же Генриха он уже несколько раз так побил, что я его самого чуть не убила. Пнула уж точно! А Никитка уставился на меня:

– Ты чего? За этого лосося заступаешься?

– Он не лосось! – заорала я. – Он такой же пацан, как и ты… А песню эту идиотскую вообще я сочинила! Ты, может, и меня побьёшь?

Никита с таким ужасом замотал головой, как будто я прямо уговаривала его врезать мне.

– Ты же меня не достаёшь, – пробормотал он.

– А Генрих что тебе сделал? Он просто поёт. Не нравится – не слушай!

– Так а он…

– Каждый имеет право на свою песню!

Все даже замолчали, когда я выкрикнула это. А за моей спиной неожиданно раздался насмешливый голос нашей учительницы:

– Делакруа. «Свобода, ведущая народ».

Я вообще не поняла, о чём это она… Уже потом бабушка показала мне эту картину, которая нашей учительнице вспомнилась оттого, что я так орала.

Но Лилия Анатольевна добавила уже более понятное:

– Никита Зыков, пойдём со мной к директору.

Мы так и ахнули всем классом. Такого ещё не было, чтоб наша любимая учительница жаловалась директору на кого-то из нас. А Никита хоть и всего месяц, но был же одним из нас!

Он-то, конечно, ещё не знал, что Лилия Анатольевна не стукачка, и потому не удивился. Только побледнел весь… Я и так сначала его кроликом называла, а сейчас он вообще белый-белый сделался. Но не стал ни оправдываться, ни упрашивать её. А мы так обалдели, что тоже не издали ни звука, пока они не спустились по лестнице.

– Ой, выгонят его, – вздохнул кто-то за моей спиной. – У нас же самая сильная гимназия в городе!

– А это тут при чём?

– Так нельзя драться!

– Ага, типа в других школах разрешают…

Почему-то я даже не узнавала голоса, как будто попала в какой-то другой мир. И здесь все были только похожи на моих друзей. И нашу Лилию Анатольевну подменили злодейкой-двойником. А как вернуться в свой знакомый мир, я не представляла… И вдруг я побежала. Сама не поняла куда. Но только в первый момент, а потом обнаружила, что несусь к кабинету директора. И за мной весь наш класс!

Когда я поняла, отчего позади такой топот, и оглянулась, почему-то опять услышала голос Лилии Анатольевны, хотя её здесь не было:

– Свобода, ведущая народ.

Но я их не вела за собой! Не звала. Зачем они побежали? И теперь их ведь не остановить…

Так мы всей толпой и ворвались в кабинет директора. Её секретарша даже со стула не успела вскочить, а мы уже пронеслись мимо.

Кабинет у нашей директрисы большой, но с нами он сразу сделался маленьким. Меня так вжали в длинный стол те, кто напирал сзади, я чуть не легла на него животом. Может, поэтому я не сразу и заметила, что здесь ещё находилась незнакомая женщина с круглым розовым лицом. На кого-то она была очень похожа.

И тут Генрих вскрикнул:

– Мама? Что ты здесь делаешь?

Но ей не надо было ничего говорить. Мы все сразу поняли, зачем мама Генриха пришла к директору гимназии. И почему Лилии Анатольевне пришлось привести Никиту.

– Стукач! – вдруг выкрикнул кто-то из мальчишек.

И они начали выскакивать из кабинета. Словно не хотели дышать одним воздухом с Генрихом. Они убегали, а я не знала, что мне делать. То ли удрать со всеми вместе, то ли остаться. Если убежать сейчас, зачем мы вообще сюда примчались?

И я выпалила:

– Они оба виноваты! Генрих сам нарывается, доводит Никитку. Но это не значит, что его надо бить. Никита не имеет права… А ты, – мне захотелось толкнуть Генриха в грудь, – не должен был жаловаться! Сами разобрались бы.

– Аля, выйди из кабинета немедленно, – произнесла директор каким-то металлическим голосом.

Я так удивилась, что ей известно моё имя! Даже очнулась. И пулей вылетела в коридор – так сразу стало страшно. Сдурела я, что ли?!

Генрих выскочил следом за мной. Мне нисколько не хотелось с ним разговаривать, но он схватил меня за руку:

– Ты сама сказала, что я имею право на песню!

– Это моя песня! – заорала я и вырвала руку. – Я тебе её не дарила! Потому что ты – полный идиот… Ты что, сам не понимаешь? Он же будет бить тебя каждый раз, как ты к нему полезешь!

Он опустил голову, и даже плечи у него как-то съёжились. Я сразу замолчала – так вдруг стало жалко его.

– А как мне ещё с ним подружиться? – пробормотал Генрих. – Он же вообще не замечает меня…

И тут в коридор ворвалась Лерка. Увидев нас, она бешено замахала руками и завопила так, что даже звонок, зазвучавший в тот же момент, не заглушил её:

– Скорей! Генрих, они там… Твою куртку…

Я так и не смогла рассказать дедушке, что мальчишки по очереди потоптались на красивой куртке Генриха. А потом ещё и помочились на неё. Просто язык не повернулся.

Только с бабушкой я поделилась перед сном. Она ведь тоже женщина, и с ней можно говорить о всяких стыдных вещах. Но я пожалела, что сказала бабушке, ведь ей прямо плохо стало от моих слов. И мне нисколько не полегчало от этого признания, так что лучше было и не говорить. Я даже представить не могла, как после такого снова войти в класс.

А Генрих утром уже не пришёл в школу. И я его больше не видела. Хотя, как говорит дедушка, жизнь длинная. Может, мы все ещё и встретимся.