Петербург, декабрь 1796 года

– Готовы трогать, ваше благородие!

Игнат Воинов, донской казак, которого попросил сыскать Стас, прибыл в его распоряжение три дня назад. Стас был рад, что в нем не ошибся. Казак быстро взял на себя всю подготовку к далекому походу и в один миг приструнил Прошку, несколько раз помутузив того, когда обнаруживал в непотребном виде.

– Поехали, Игнат. Только по дороге в одно место заскочим. Еще одно дело осталось напоследок. Трогай, Прохор!

Стас назвал адрес, где в Петербурге снимал дом Осмоловский. Там его уже ожидали. Игнат, который, по всей видимости, получил также и инструкцию от Репнина приглядывать за Стасом повнимательнее, приказал Прошке остановиться, не доезжая до ворот.

– Не нравится мне ента парочка, ваше благородие, – шепнул казак Стасу. – Сразу видать – тертые калачи. И оружьем под тулупами, что последние разбойники, обвешаны. Меня не проведешь.

– Свои это, Игнат. Успокойся.

Стас вышел из кареты и направился к гостям.

– Доброе утро, Казимир!

– Доброе, пан Станислав. Чем обязаны нашей встрече? Ваш Бергман тогда так и не появился.

– Я нашел его сам. Но я по другому делу. Мне поручено Тадеушем Костюшко передать вам это. – Он протянул им увесистый мешочек. – Это его вклад в судьбу ссыльных соотечественников.

– Выразите ему нашу благодарность. Мы знаем о его договоренности с императором Павлом об освобождении ссыльных. Польша этого никогда не забудет.

– Мне нужна ваша помощь, Казимир. Ненадолго.

– Чем вам помочь?

– Подержать веревку и фонарь.

– Не понимаю ваших шуток.

– Я не шучу. Я долго думал о том, куда мог бы спрятать Осмоловский деньги. Все места, подходящие для подобной цели, обыскали за нас. За исключением одного.

Спустя четверть часа довольный Стас показался над поверхностью земли. Ему помогли вылезти из колодца и отряхнуться.

– Тяни, – приказал он Казимиру.

– Есть! – радостно воскликнул, доставая груз, напарник Казимира, имени которого Стас так и не узнал.

Казимир разрезал тяжелый кожаный мех, внутри которого были уложены мешочки поменьше. Стас извлек один из них и высыпал на ладонь горсть золотых дукатов.

– Полагаю, это принадлежит вам?

– Не мне, – с улыбкой ответил Казимир. – Но я знаю, как этим распорядиться. Спасибо вам, пан Станислав! Я лично перед вами в неоплатном долгу. А Казимир Масальский умеет платить по счетам, уверяю вас!

– Прощайте, Казимир! В дорогу, Игнат!

* * *

И снова дорога! Пока они катили по заснеженным петербургским улицам, уже богато украшенным к приближавшемуся Рождеству, Стас продолжал перебирать в памяти события последнего года. Он искренне посмеялся над своими подозрениями в адрес Репнина, вспомнил Захара, Анжея, Анну Головину и ее несчастного брата, Ольгу… Наконец, мысли его вернулись к Софии. Костюшко покинул Петербург на прошлой неделе. Расставание вышло бурным и в то же время очень грустным. Тадеуш без устали шутил, раздавал всем свои поделки, которых у него за время заточения накопился целый мешок. Они долго говорили со Стасом, вспоминали свою первую встречу и последовавшие за ней беседы. Почтили память погибших Осмоловского и Шота, выпили за счастливое освобождение ссыльных, сходили на могилу к Захару. Софии с ними не было. Репнин настоял, что последнюю ночь она проведет у него, чтобы проститься с ним и его семьей. Он привез девушку незадолго до отправления. Глаза у обоих были красными от слез. Напоследок Стаса и Софию оставили одних.

– Мы расстаемся навсегда, Стани? – спросила девушка.

– Нет, Соня, всего на два года, не более. Я буду ждать нашей встречи. Очень буду ждать. Я должен сказать тебе что-то, но сейчас еще не время.

– Скажи сейчас! – встрепенулась девушка.

– Мне будет очень не хватать тебя, Соня!

Она кинулась ему на шею и зарыдала. Потом жарко поцеловала его в губы и быстрым шагом пошла к карете.

«Зачем еще жить, если не для любви?» – подумалось тогда Стасу, и ему вспомнились слова, которые ему когда-то прошептал на ухо Станислав Август Понятовский, уже разменявший шестой десяток, с просьбой передать их лично Екатерине: «Станислав любит свою Софи!»