В космических масштабах наш мир ничтожен: пылинка в величественном соборе пространства, едва заметная даже с соседних планет. Мыслимо ли, чтобы вся разумность, существующая во Вселенной, была сосредоточена в этом бесконечно малом объеме? Интуитивно это кажется лишенным смысла, хотя никто не может исключить такую возможность. Но не может ли оказаться столь же верным и то, что все наши представления о разуме, основанные на земном опыте, столь же провинциальны: что Пространство возможных разумов столь же огромно и неведомо, и мы лишь ждем коперниканской революции, которая откроет нам на него глаза?

Или... быть может, то, что мы уже узнали о разумах, пусть и неполно, в чем-то подобно нашим знаниям о законах физики и химии, которые, как мы верим, в равной степени применимы ко всему наблюдаемому космосу? Быть может, Пространство разума, которое мы начали здесь исследовать, больше похоже на Периодическую таблицу химических элементов — своего рода универсальную карту того, что существует и может существовать?

Так это или нет, я убежден, что концепция Пространства разума способна дать нам основу для размышлений о том, какие разумы могут существовать за пределами нашего мира. Что ж, давайте попробуем встретиться с инопланетянами.

Воображая инопланетянина

Люди размышляли о жизни в других мирах с тех самых пор, как поняли, что эти другие миры действительно существуют. Во втором веке нашей эры греко-сирийский писатель Лукиан Самосатский написал примечательную повесть под провокационным названием «Правдивая история» («Alēthē diēgēmata»), в которой рассказал о том, как необычайный вихрь унес его корабль на Луну, где он и его спутники оказались втянуты в войну между царями Луны и Солнца. Лунные жители похожи на людей, но Луна служит домом и для куда более странных существ, включая трехголовых грифов и блох размером с двенадцать слонов. Повествование Лукиана, которое порой довольно бессмысленно называют первым научно-фантастическим произведением, было скорее полетом сатирической фантазии, нежели серьезным размышлением.

Вполне объяснимо, что, когда в семнадцатом веке натурфилософы впервые начали всерьез допускать обитаемость небес, они воображали инопланетян по нашему образу и подобию. В 1610 году Галилей сообщил, что Луна, если смотреть на нее в недавно изобретенный телескоп*, представляет собой не гладкую сферу, как утверждал Аристотель, а мир, подобный нашему, с горами и долинами. Естественным выводом было то, что там могут обитать живые существа. Немецкий астроном Иоганн Кеплер, отметив утверждение Галилея о том, что лунный рельеф выражен резче земного, пришел к выводу, что лунные жители должны быть столь же гигантского роста. Именно так они и были изображены в фантастической повести Фрэнсиса Годвина 1628 года «Человек на Луне», где автор добавил, что их кожа имела цвет, неизвестный на Земле. В книге французского писателя Сирано де Бержерака «Государства и империи Луны» (опубликованной посмертно в 1657 году) они были показаны как огромные «животные-люди», ходившие на четвереньках. Но независимо от внешности, эти пришельцы разговаривали и мыслили точно так же, как мы, и даже были хорошо знакомы с трудами наших земных философов. Подобный прием позволял этим первым опытам в научной фантастике служить сатирой на европейскую культуру или же инструментом для философских рассуждений об аристотелизме и коперниканстве.

В то время как другие философы раннего Нового времени и эпохи Просвещения, включая Бернара де Фонтенеля, Вольтера и Иммануила Канта, размышляли о внеземных мирах и культурах, художественная литература обычно продолжала традицию зеркального отражения привычного нам мира. Романтические космические оперы марсианского цикла Эдгара Райса Берроуза, истории о Баке Роджерсе и Флэше Гордоне, «Дюна» Фрэнка Герберта, франшизы «Звездный путь» и «Звездные войны» полны владык и диктаторов, шаблонных героев и злодеев, флотилий космических кораблей и империй; по сути, они представляют собой лишь старые приключенческие и героические саги, перенесенные в космос. Авторы этих космических одиссей на самом деле не пытаются вообразить, какими могли бы быть разумные инопланетяне, а просто переносят человеческие тропы и сюжетные ходы в фантастические декорации. Их инопланетные миры с тем же успехом могли бы быть Лилипутией, Средиземьем, Киммерией или странными землями, воссозданными в описаниях средневековых путешествий, таких как странствия Джона Мандевиля.

Роман Герберта Уэллса «Война миров» (1896) справедливо считают произведением, изменившим наши представления об интеллектуальной внеземной жизни. Аристократичные селениты Сирано ушли в прошлое, а их место заняли уродливые существа со щупальцами и пожирающими плоть пастями — архетип склизких, отвратительных инопланетных тварей, ставших завсегдатаями второсортных фильмов эпохи холодной войны. Их внутренний мир был столь же далек от нашего: «разумы, которые относятся к нашим разумам так же, как наши — к разумам гибнущих зверей, интеллекты обширные, холодные и не ведающие сострадания», как выразился Уэллс. Вот он — прототип гротескного, молотоголового существа, созданного швейцарским художником Х. Р. Гигером для эпохального фильма Ридли Скотта «Чужой» (1979), или меняющего форму кошмара из картины Джона Карпентера 1982 года «Нечто» (ремейка фильма 1951 года «Нечто из иного мира», с которым мы уже встречались ранее). Договориться с этими существами невозможно. Их разум столь же дик, как у тигра, но при этом куда более хитер и развит интеллектуально; их технологии зачастую превосходят наши, и победить их способны лишь человеческая стойкость и решимость. Что касается нас, у этих пришельцев на уме только одно: мы для них — добыча.

Было бы ошибкой сокрушаться о подобной шаблонности (тем более что, насколько нам известно, ни один инопланетянин от нее не пострадал). Злобный пришелец — это не научная гипотеза, а мифопоэтическая проекция нашего страха. Для Уэллса марсиане стали способом показать, каково это — столкнуться с агрессией со стороны другой цивилизации, обладающей превосходящими технологиями: смертоносные тепловые лучи и ядовитый черный дым пришельцев перекликались с военной мощью британской армии, колонизировавшей и практически полностью истребившей коренное население Тасмании в начале девятнадцатого века.

Впрочем, порой к инопланетянам относились с гораздо большей симпатией и благожелательностью. Пришельцы из фильма Стивена Спилберга «Близкие контакты третьей степени» (1977) прибыли, чтобы поделиться с нами своей мудростью, а его же «Инопланетянин» (1982) представлял собой нечто среднее между мудрым наставником и милым домашним питомцем. (Спилберг, однако, не устоял перед уэллсовскими агрессорами, сняв в 2005 году ремейк «Войны миров».) Даже сам Уэллс изобразил внеземную жизнь в более мягких тонах в романе «Первые люди на Луне» (1901), где селениты обладают муравьиной социальной организацией и способны общаться со своими человеческими гостями. Фильм Дени Вильнёва 2016 года «Прибытие» предостерегает нас от поспешных суждений по первому впечатлению: пришельцы здесь могут напоминать осьминогоподобных марсиан Уэллса, а их корабли зловеще нависают над землей, словно гигантские, предвещающие беду черные яйца, но миссия их благородна: спасти людей от нашей решительно неразумной склонности к самоистреблению.

На первый взгляд, научная фантастика предлагает нам впечатляюще разнообразный зверинец вымышленных существ. Марсиане, описанные Олафом Степлдоном в его художественном трактате (это сочинение вряд ли заслуживает названия романа) «Последние и первые люди» (1930), — великолепное изобретение: это микроскопические клетки, которые меньше земных бактерий или вирусов, но способны общаться друг с другом «телепатически» с помощью чего-то вроде радиоволн, объединяясь в разумные и чувствующие составные формы. «Типичный марсианский организм, — пишет он, — представлял собой облачко, группу свободно движущихся элементов, управляемых „групповым разумом“». В зените марсианской эволюции вся планета (за исключением остатков более привычных животных и растительных организмов, угасающих по мере иссушения планеты) «иногда представляла собой единую биологическую и психологическую особь».

Такая необычная физиология и образ жизни, как понимал Степлдон, требовали совершенно иного типа разума:

В столь странном теле разум неизбежно наделялся чуждыми нам стремлениями и чуждыми способами восприятия окружающей среды... И все же это был разум, в конечном счете озабоченный поддержанием и развитием жизни, а также реализацией жизненных сил.

Самое существенное отличие от нас, по словам Степлдона, заключалось в том, что марсианская индивидуальность «была одновременно и гораздо более подвержена распаду, и в то же время неизмеримо более способна к прямому участию в разуме других особей»:

Марсианское облачко, хотя оно физически и ментально распадалось гораздо легче, чем человек, могло также в любой момент очнуться, став мыслящим разумом своей расы, начать воспринимать мир органами чувств всех других особей и испытывать мысли и желания, которые были, так сказать, результирующей всех индивидуальных мыслей и желаний по какому-либо вопросу, представляющему общий интерес.

Этим марсианам не хватает ментальной цельности и сосредоточенного внимания человеческого разума, но они также лишены нашего «неискоренимого эгоизма и духовной изоляции». Эти текучие существа все более или менее одинаковы, у них нет разнообразия или индивидуальности; их мало волнуют ненависть и раздоры, но они не знают и любви. Они не проявляют философского интереса к собственному существованию.

Степлдон погружается в разум этих существ с необычайной даже для научной фантастики глубиной и силой воображения*. И все же в итоге его марсиане демонстрируют наклонности, не слишком отличающиеся от уэллсовских: они ведут войну с Землей и воспринимаются как лишенные искры человеческого самосознания, эмоций и целей — того, что мы когда-то назвали бы душой.

Инопланетяне с распределенным интеллектом появляются и в романе «Черное облако» (1957) британского астрофизика Фреда Хойла. Одноименный пришелец представляет собой гигантское облако, которое поначалу принимают за скопление безжизненного газа и пыли; оно входит в нашу Солнечную систему и располагается вокруг Солнца, заслоняя его лучи, что вызывает катастрофические изменения климата и препятствует росту растений. Но наблюдая за непредсказуемым поведением облака, группа ученых начинает подозревать, что оно может быть разумным. Им удается установить с ним контакт и выяснить, что это действительно сверхорганизм, который даже не подозревал, что на нашей твердой планете может существовать жизнь. Узнав о причиняемом им вреде, облако меняет форму, чтобы пропустить немного солнечного света, а затем решает покинуть Солнечную систему, чтобы отыскать своего сородича в других уголках космоса.

Одни из самых научно изобретательных вымышленных инопланетян описаны в повести физика Роберта Форварда «Яйцо дракона» (1980), написанной в жанре «твердой» научной фантастики. В ней рассказывается о расе чила, обитающей на поверхности нейтронной звезды*. Подобные тела представляют собой остатки выгоревших звезд, которые сколлапсировали под действием собственной гравитации, вызвав вспышку сверхновой: нейтронная звезда — это то, что остается после того, как внешние слои исходной звезды сбрасываются в результате катастрофического взрыва, вызванного выделением тепла при коллапсе. Под действием чудовищной гравитации вещество звезды сжимается в месиво из субатомных частиц, называемых нейтронами: обладая невероятной плотностью, оно не содержит атомов в обычном понимании. Однако Форвард предполагает, что этот материал может собираться в «ядерные молекулы» со своей собственной химией, некоторые из которых способны к самовоспроизведению и образуют живые организмы, расселившиеся по гладкой поверхности остывшей звезды. Дарвиновская эволюция разворачивается в этом двумерном мире, в конечном итоге порождая разумных чила. Когда нейтронная звезда пролетает мимо нашей Солнечной системы, астрономы замечают ее, и туда отправляется пилотируемая экспедиция для исследований.

Поскольку временные масштабы взаимодействия этих «ядерных молекул» гораздо меньше, чем в обычной химии, все на нейтронной звезде происходит гораздо быстрее — включая культурную эволюцию чила, для которых «день» длится около одной пятой секунды. Всего за один земной месяц чила проходят путь от родоплеменного общества с религиозным уклоном до обладания технологиями, значительно превосходящими человеческие. Тем не менее, при всей научной изобретательности этого сценария, разум пришельцев в своих мыслях, языке и целях оказывается до банальности человекоподобным. В конце концов, они не так уж отличаются от селенитов и солярийцев Сирано, представляя собой лишь кривое зеркало для человеческого общества.

Зачастую так дела обстоят и по сей день. Многие вымышленные инопланетяне — это просто вариации сказочных чудовищ, монстров, божеств и демонов из древних мифов и легенд, а их разум наполнен едва ли чем-то большим, кроме злого умысла. Нередко они представляют собой исторические аллегории: мало что (помимо космических кораблей) отличает клингонов и ромуланцев от Золотой Орды Чингисхана. В лучших своих проявлениях такие гуманоидные пришельцы служат контрастным фоном, помогающим нам исследовать крайности, предрассудки и привычки человеческой психики: мистер Спок заставляет нас задуматься о том, в какой степени логос должен управлять эросом, а амбисексуальные обитатели Гетена в романе Урсулы Ле Гуин «Левая рука Тьмы» (1969) бросают вызов нашим представлениям о бинарной сексуальности. Главная же функция карикатурных «зеленых человечков», которые так жаждут встретиться с нашим лидером, заключается в том, чтобы высмеять абсурдность наших собственных устоев.

Иными словами, если пантеон вымышленных инопланетян в целом оказался довольно ограничен в полете фантазии, то лишь потому, что подобные истории редко ставят перед собой цель действительно вообразить иной разум. Слишком чуждый разум мог бы стать помехой для авторов, которые хотят, чтобы их пришельцы выполняли символическую или метафорическую функцию. Рассказывать нам о том, какими на самом деле могут быть инопланетные умы, — не их забота. Из рассуждений писателя-фантаста Дэвида Александра Смита о том, что делает вымышленного инопланетянина удачным, мы видим, что прежде всего они должны (и вполне справедливо!) отвечать требованиям сюжета:

Во-первых, их реакция на ситуации должна быть разумной, но непостижимой. У вас должна быть возможность наблюдать за поведением пришельца и говорить: «Я не понимаю правил, по которым этот инопланетянин принимает решения, но он действует рационально в рамках какого-то своего свода правил...» Второе требование заключается в том, что им должно быть что-то небезразлично. Они должны чего-то хотеть и стремиться к этому, невзирая на любые препятствия.

Тем не менее, эти ориентиры также отражают некоторые распространенные среди ученых представления о том, какими должны быть инопланетяне: они подчиняются определенной логике (пусть даже чуждой нам) и у них есть цели. Справедливы ли эти допущения?

В поисках внеземного разума

Одной из первых подлинно научных попыток представить природу внеземных существ стала книга «Космотеорос» (1698) голландского натурфилософа Христиана Гюйгенса. Рассуждая об условиях среды и обитателях, которые, по его мнению, существовали на других планетах Солнечной системы, Гюйгенс предвосхитил взгляды некоторых современных биологов о том, что жизнь в других мирах, по всей видимости, приобрела бы схожие с земными физические черты. «Хотя мы тщетно гадаем об облике этих созданий, — писал Гюйгенс, — все же мы [уже] открыли кое-что об их образе жизни в целом». Что касается способов передвижения, Гюйгенс полагал, что они либо...

«...ходят на двух ногах или четырех; либо, подобно насекомым, на шести, а то и на целой сотне; либо летают в воздухе, держась в нем и чудесным образом направляя полет своими крыльями; либо ползают по земле без ног; либо резким толчком тела или греблей конечностями прокладывают себе путь в водах. Я не верю и не могу вообразить, чтобы существовал какой-либо иной способ, помимо упомянутых. Животные на планетах должны использовать один или несколько из них, подобно нашим земноводным птицам, кои могут как плавать в воде, так и ходить по суше или летать в воздухе; или же, подобно нашим крокодилам и морским коням, быть помесью сухопутных и водных тварей».

Он также полагал, что некоторые из этих существ, подобно нам, будут обладать интеллектом: «возможно, не людьми, подобными нашим, но какими-то иными созданиями, наделенными разумом». Однако обоснование этого предположения весьма отличалось от того, которое дали бы сегодняшние биологи:

«Ибо все сие убранство и красота, коими изобилуют планеты, казались бы созданными напрасно, без всякого замысла или цели, если бы не было на них тех, кто мог бы одновременно вкушать сии плоды и славить их мудрого Творца».

Научные размышления о внеземной жизни продолжились и в эпоху современной астрономии. Соавтор теории естественного отбора Альфред Рассел Уоллес обсуждал возможность существования разумной инопланетной жизни в своей книге «Место человека во Вселенной» (1904). Однако в 1940 году Королевский астроном Великобритании Гарольд Спенсер Джонс заявил, что этот вопрос, по всей видимости, так и останется вечной загадкой. «Тщетно пытаться угадать, какие формы может принять жизнь в других мирах», — утверждал он:

«Человеческий разум не в силах удержаться от того, чтобы не тешиться мыслью, будто где-то еще во Вселенной обитают разумные существа, равные человеку или, возможно, превосходящие его; существа, которые, как нам хочется надеяться, управились со своими делами лучше, чем человек со своими*. Ни исследования астронома, ни исследования биолога не могут помочь нам в этом вопросе. Он должен навсегда остаться книгой за семью печатями».

По мнению Джонса, недосягаемой была не внеземная жизнь как таковая, а внеземной разум. Он почти мимоходом утверждал, что растительность на поверхности Марса буйно разрастается и увядает со сменой времен года, хотя постепенное высыхание Красной планеты означало, что «та растительность, которая сейчас продолжает поддерживать хрупкое существование, обречена на вымирание в не столь отдаленном по геологическим меркам будущем». Однако всего несколько десятилетий спустя телескопические наблюдения и миссии беспилотных космических аппаратов развеяли все подобные иллюзии об изобилии жизни на Марсе, показав, что это холодное, сухое и бесплодное место, чья пыльная поверхность выжжена до стерильности солнечным ультрафиолетом. Учитывая, что Марс — самая похожая на Землю и гостеприимная из соседних планет, шансы обнаружить жизнь в наших ближайших космических окрестностях стали казаться крайне призрачными.

Не все разделяли убежденность Джонса в том, что поиски внеземного разума безнадежны. В 1959 году итальянский физик Джузеппе Коккони и американец Филип Моррисон предположили в журнале Nature, что мы могли бы использовать радиотелескопы для поиска сообщений, транслируемых разумными инопланетянами из других звездных систем. Они утверждали, что лучшая частота для мониторинга — 1420 мегагерц, в микроволновом диапазоне электромагнитного спектра. Это одна из частот, на которых атом водорода — безусловно, самый распространенный элемент в космосе — поглощает и излучает энергию, что делает её (по их словам) «уникальным объективным эталоном частоты, который должен быть известен каждому наблюдателю во Вселенной»*. Именно из-за распространенности водорода излучение на этой частоте возникает естественным путем в облаках газа, освещенных звездным светом, который возбуждает атомы водорода, побуждая их к излучению. Однако Коккони и Моррисон предположили, что разумные инопланетяне могут как-то модулировать сигнал, например, в виде последовательности импульсов, подобных азбуке Морзе, которые можно было бы счесть только намеренным продуктом разумного ума. «Последовательность импульсов в виде небольших простых чисел или простых арифметических сумм», по словам этой пары, наверняка не могла возникнуть естественным путем.

В начале 1960 года американский астроном Фрэнк Дрейк подхватил эту идею, использовав Национальную радиоастрономическую обсерваторию в Грин-Бэнк, штат Западная Виргиния, для поиска таких сигналов на частоте 1420 МГц в направлении двух близлежащих звезд. Этот проект под названием «Озма» (Project Ozma) положил начало программе SETI (Search for Extra-Terrestrial Intelligence — поиск внеземного разума), которая продолжается и по сей день. За все это время не было обнаружено ни одного сигнала, который мог бы с достаточным основанием претендовать на то, чтобы считаться отправленным инопланетянами*.

Тем не менее попытки продолжаются. Другие ученые предлагали искать инопланетян по световому загрязнению их городов, по их аннигиляционным двигателям на антиматерии в стиле звездолета «Энтерпрайз» или по вспышкам излучения от внеземных ядерных войн. Гарвардский астроном Ави Лёб полагает, что было бы неплохо заняться поиском спектроскопических следов хлорфторуглеродов (ХФУ) в атмосферах планет других миров, по-видимому, из убеждения, что инопланетяне будут использовать эти синтетические соединения в холодильниках, подобных нашим (или, кто знает, в качестве аэрозольных пропеллентов для инопланетного лака для волос)*.

Новейшим воплощением SETI является чрезвычайно амбициозный проект под названием Breakthrough Listen — одна из инициатив Breakthrough Initiatives, финансируемых российским миллиардером Юрием Мильнером с 2015 года для поиска жизни в космосе. Проект нацелен на то, чтобы в период между запуском в 2016 году и примерно 2025 годом провести поиск потенциальных сигналов от внеземного разума примерно в миллионе ближайших к Земле звездных систем, а также исследовать около сотни ближайших к нам галактик. Другие направления Breakthrough Initiatives включают конкурс на лучшие сообщения для отправки в другие миры; программу поиска «биосигнатур» — характерных признаков жизни — в атмосфере каменистых планет вокруг Проксимы Центавра (ближайшей к Земле звезды) и других близлежащих светил; и, что самое амбициозное, план создания миниатюрных космических зондов, которые могли бы ускоряться под давлением световых лучей для полета к Проксиме Центавра со скоростью до 100 миллионов миль в час, что позволило бы им достичь цели всего через двадцать лет после запуска. Известно, что вокруг этой звезды обращается каменистая планета земного типа под названием Проксима b; если проект Breakthrough Starshot увенчается успехом, вполне вероятно, что уже через несколько десятилетий на Землю будут переданы снимки этой экзопланеты крупным планом.

Можно ли ожидать, что вся эта деятельность принесет свои плоды? Некоторые исследователи убеждены в ее тщетности: мы можем быть одиноки во Вселенной или, по крайней мере, в том ее уголке, который мы когда-либо надеемся достичь. В 1950 году итальянский физик Энрико Ферми размышлял с коллегами о существовании разумных инопланетян, исследующих космос (подобные разговоры велись повсеместно в параноидальную эпоху «летающих тарелок» времен холодной войны). Если другие существа способны путешествовать между звездами, они наверняка уже заметили бы нас и прилетели посмотреть, рассуждал он. И тогда Ферми спросил: «Ну и где все?»

К тому времени уже хватало людей, готовых подтвердить, что пришельцы уже здесь, похищали их для детального осмотра или прячутся правительством в секретном ангаре. Но в доводах Ферми был резон. Наверняка развитая инопланетная цивилизация, если бы она существовала, уже нашла бы нас и представилась? Расстояния огромны, это правда — но не выглядят заведомо непреодолимыми. Инопланетная цивилизация, способная путешествовать в космосе со скоростью, составляющей значительную долю от скорости света, могла бы пересечь наши галактические окрестности, пожалуй, всего за несколько десятилетий или около того.

Возражение Ферми до сих пор приводится в качестве аргумента в пользу того, что разумная жизнь во Вселенной должна быть редким явлением. Среди возможных ответов, предлагаемых Институтом SETI, основанным в 1984 году в Маунтин-Вью, штат Калифорния, есть и такой: пришельцы «провели анализ затрат и выгод, который показал, что межзвездные путешествия слишком дороги или слишком опасны». Или, возможно, «Галактика урбанизирована, [но] мы находимся в захолустном пригороде». А может быть, Земля сохраняется в изоляции как «экспонат для инопланетных туристов или социологов». Может, разумные инопланетяне решили оставаться инкогнито и не вмешиваться в эволюцию других планет. (Откровенно говоря, их помощь нам сейчас не помешала бы).

Понимаете, что здесь происходит? Мы полагаем, будто можем угадать ход мыслей инопланетян, просто прикинув, как думаем мы сами. Эта тенденция — представлять инопланетян по нашему собственному образу и подобию — была и остается повсеместной в SETI. Планетолог Натали Каброль предположила, что сегодня SETI, по сути, занимается «поиском других версий нас самих». Ученые склонны задаваться вопросом: а как поступил бы я, если бы захотел заявить о своем присутствии остальной Вселенной? Стал бы я кодировать в радиоволнах какое-нибудь «универсальное число», вроде первых цифр числа пи? Или транслировал бы последовательность импульсов в виде какой-то знакомой математической закономерности, например, ряда Фибоначчи (1, 2, 3, 5, 8, 13...)?

Не только исследователи SETI, но и ученые в целом на удивление догматичны в своих представлениях о том, что любое разумное существо будет концептуализировать числа и законы физики понятным для всех образом — а также о том, какое вообще побуждение может возникнуть у инопланетян для выхода на связь с космосом. Они склонны верить, что все разумные существа разделяют одну и ту же математику, выведут законы ньютоновской механики и общую теорию относительности. Различаться будут только символы. Все это сводится к предположению, что в наших научных изысканиях и теориях мы, люди, «рассекаем природу по суставам» — раскрываем некое уникальное выражение того, как все устроено.

Наш опыт общения с другими возможными разумами (включая ИИ) пока не дает нам оснований полагать, что все будет именно так. То, что кажется нам наиболее важным — наши категории объектов, наши представления о силе и массе, даже наши законы геометрии — может показаться странным или непостижимым для других, нечеловеческих разумов, особенно если у них иные типы или диапазоны сенсорного опыта. Мы не знаем, отличает ли, скажем, муха кошек от собак, или же все виды крупных животных сливаются для нее в обобщенную картину довольно медлительных, но тем не менее заслуживающих внимания угроз. Категории пищи для мухи, вероятно, не совпадают с нашими яблоками и грушами. Между тем для разумных существ, которые регулярно имеют дело с микромиром или планетарным масштабом, многое из того, что важно для нас, окажется попросту несущественным или невидимым. Нет совершенно никакой гарантии, что инопланетный разум будет концептуализировать Вселенную и ее закономерности так же, как мы. Даже система натуральных чисел — целых чисел 1, 2, 3, 4... — которая, казалось бы, неизбежно следует из самого существования дискретных объектов, не вполне согласуется с нашей собственной естественной интуицией в отношении количества. Эта интуиция, судя по всему, скорее распознает «логарифмическую», а не арифметическую шкалу: разница в целых числах между большими величинами для нас менее заметна, чем между маленькими. (Грубо говоря, разница между 128 и 129 для нас «значит меньше», чем между 2 и 3). Надо признать, очень трудно представить, как развитые технологии могут стать возможными без математики, подобной нашей, — но мы-то, конечно, так бы и сказали.

В таком случае SETI может оказаться бессмысленным (или, в лучшем случае, солипсистским) занятием, если мы не сможем выработать более широкий взгляд на интеллект и разум. «Без серьезного анализа того, что может означать быть разумным — и при этом радикально отличаться с точки зрения эволюции, культуры, биологии, планетарного расположения и тому подобного, — нам не стоит даже начинать поиски внеземного разума», — говорит специалист по компьютерным наукам Уильям Эдмондсон. Каброль согласна с этим: «Чтобы найти инопланетян, мы должны расширить свое сознание за пределы глубоко укоренившейся землецентричной перспективы и переоценить понятия, которые принимаются как должное», — говорит она. «Мы должны сами стать инопланетянами и понять те многочисленные способы, которыми они могли бы проявлять себя в своей среде и сообщать о своем присутствии» [курсив мой]. Большинство развитых инопланетных видов, по ее словам, «скорее всего, выработали формы общения, которые для нас будут совершенно неузнаваемыми».

Призыв Каброль «выйти за пределы своего мозга» слишком редко звучит в проектах SETI. Но, справедливости ради, сказать это гораздо легче, чем сделать. В конце концов, мы не можем выйти даже за пределы собственного разума, чтобы проникнуть в разум других людей. С чего же нам начать?

Далекие миры

В 1961 году Фрэнк Дрейк предположил, что даже если мы ничего не знаем о том, какими могут быть инопланетные цивилизации, мы можем попытаться оценить вероятность их существования. Он предложил уравнение для расчета того, сколько в нашей Галактике может существовать таких цивилизаций, с которыми мы могли бы вступить в контакт. Это число, по его словам, равно произведению вероятностей для каждого из условий, необходимых для их существования, а именно:

Средний темп звездообразования

умножить на долю звезд, обладающих планетами

умножить на среднее число планет (для каждой из этих звезд), способных поддерживать жизнь

умножить на долю планет, пригодных для жизни, на которых действительно зарождается жизнь

умножить на долю тех из них, на которых жизнь обретает разум, умножить на долю цивилизаций, создавших технологии связи

умножить на среднюю продолжительность времени, в течение которого цивилизации способны к коммуникации.

Проблема с этой формулировкой очевидна: мы почти не знаем ни одного из этих чисел и можем лишь строить самые безумные догадки. И если хотя бы одно из них равно нулю, то уже не имеет значения, насколько велики остальные, — во Вселенной никого нет.

Но уравнение Дрейка и не предназначалось для получения надежной оценки. Скорее, оно было попыткой разбить вопрос на составляющие, которые мы можем рассматривать по отдельности. Сегодня мы уже можем сказать что-то содержательное, например, о первых трех его членах. С тех пор как в 1995 году была открыта первая «внесолнечная» планета (или экзопланета — планета, вращающаяся вокруг другой звезды), в ходе астрономических поисков было обнаружено почти пять тысяч таких объектов, и это число стремительно растет. Первоначально эти открытия опирались на очень точные измерения положения родительской звезды на небе, призванные заметить регулярные крошечные колебания, вызванные гравитационным влиянием обращающейся по орбите планеты. Этот метод поначалу позволял обнаруживать только планеты-гиганты, сопоставимые по размерам с Юпитером, которые были достаточно велики, чтобы вызвать заметное колебание. Если масса звезды известна, то величина колебания позволяет определить массу планеты.

Большинство экзопланет сейчас обнаруживают с помощью тщательного измерения излучаемого звездой света. Этот свет слегка тускнеет, когда планета проходит перед ней, при условии, что плоскость орбиты планеты лежит примерно на линии нашего зрения. Этот метод достаточно чувствителен, чтобы обнаруживать и более мелкие планеты, некоторые из которых размером с Землю.

Подобные измерения можно использовать для расчета массы и размера экзопланеты, а также радиуса ее орбиты, на основании чего мы можем делать выводы о типе этого мира: скажем, газовый гигант вроде Юпитера или же небольшая, плотная, каменистая планета вроде Земли. Зная светимость звезды и орбиту экзопланеты, мы также можем судить об условиях на ее поверхности — в частности, находится ли она в так называемой «зоне обитаемости» планетной системы этой звезды, где температура позволяет жидкой воде существовать на поверхности. Общепризнано, что на такой планете могут быть условия, необходимые для поддержания жизни, подобной земной.

Обзоры экзопланет сегодня дают довольно хорошую статистику о распространенности планет в нашей Галактике (и, следовательно, вероятно, и в большинстве других, поскольку наша ничем не примечательна). Считается, что они есть почти у каждой звезды, похожей на наше Солнце, и что примерно у одной из пяти таких звезд обращаются планеты земного типа: небольшие, каменистые и способные поддерживать существование жидкой воды. Таким образом, в обитаемых мирах нет недостатка: только в нашей галактике Млечный Путь их насчитывается около 20 миллиардов. И это мы еще не берем в расчет возможность существования обитаемых спутников — таких как спутники Юпитера Европа и Ганимед, под ледяной коркой которых скрываются океаны жидкой воды, согреваемые энергией приливных сил, возникающих в недрах этих лун из-за колоссальной массы Юпитера.

Но существует ли какая-либо жизнь в этих мирах? Проблема не только в том, что это чрезвычайно трудно выяснить, но и в том, что мы толком не знаем, что искать. Не существует общепринятого определения «жизни», как нет и консенсуса относительно того, являются ли «живые существа» тем, что философы называют естественным видом: классификационной группой, отражающей реальную структуру физического мира, а не просто удобной для нас условностью.

Применительно к экзопланетам подобные вопросы блекнут перед трудностями получения хотя бы каких-то данных, способных пролить свет на это дело. Однако и здесь ситуация меняется. За последние несколько лет астрономы научились изучать звездный свет, отраженный атмосферой экзопланет или проходящий сквозь нее, когда планета проходит перед диском своей звезды. Они могут видеть, на каких длинах волн этот свет поглощается атмосферой, что служит своего рода химическим отпечатком содержащихся в ней веществ. Так, в 2019 году водяной пар был обнаружен в атмосфере планеты K2-18b, которая вращается вокруг красного карлика на расстоянии 110 световых лет от нас в созвездии Льва. Хотя само по себе это не удивительно — вода является распространенной молекулой в космосе, да и планета K2-18b слишком горяча, чтобы вода могла конденсироваться в жидком виде на ее поверхности, — этот случай показывает, что вскоре мы, возможно, сможем регулярно и детально исследовать химический состав атмосфер экзопланет.

Это имеет огромное значение для поиска внеземной жизни, поскольку планетная биосфера, даже если она сильно отличается от земной, должна оставлять химический след в атмосфере. Разумные инопланетяне, способные изучать атмосферу Земли издалека, могли бы сделать вывод о существовании здесь жизни, поскольку высокую концентрацию кислорода крайне трудно объяснить как-то иначе. Этот чрезвычайно активный газ быстро расходовался бы в ходе реакций, обусловленных чисто геологическими процессами, если бы его запасы постоянно не пополнялись в результате фотосинтеза бактерий и зеленых растений. Иными словами, жизнь на Земле удерживает атмосферу в состоянии выраженного химического «неравновесия» — атмосферные газы не достигают своего химически наиболее стабильного состояния. Многие планетологи полагают, что подобное неравновесие в атмосферах экзопланет должно служить верным признаком жизни — если только мы сможем его зафиксировать.

Таким образом, мы получаем неплохое представление о том, насколько распространены планеты, пригодные для обитания организмов земного типа. Это еще очень далеко от выполнения условий уравнения Дрейка и получения оценки вероятности того, что мы когда-нибудь зафиксируем сигнал от инопланетян. Но это показывает, что во Вселенной определенно есть множество миров, которые они могли бы населять.

Инопланетяне Дарвина

Если внеземная жизнь действительно существует, то какая она? Мы не пребываем в полном неведении на этот счет, ведь нам достоверно известно одно: законы физики и химии универсальны — по крайней мере, в пределах нашей Вселенной. И это не просто вопрос слепой веры; астрономы и астрофизики регулярно и успешно объясняют то, что видят в космосе, даже на расстоянии миллиардов световых лет, с точки зрения известных нам физических законов. Гравитация объясняет движение планет, рождение и гибель звезд, а также динамику целых галактик.* Химия объясняет состав гигантских газовых облаков и происходящие в них реакции, и мы можем наблюдать, как химические элементы формируются в ядерных горнилах звезд. Так что мы можем быть вполне уверены: если другие формы жизни существуют, они будут подчиняться тем же самым законам (независимо от того, знают ли о них сами инопланетяне).

Это не означает, что их биохимия обязательно должна быть похожа на земную, и, скорее всего, она будет иной. Вся жизнь на Земле размножается и передает последующим поколениям гены, закодированные в двойной спирали молекулы ДНК.* Гены кодируют молекулярную структуру белков, которые служат катализаторами химических реакций метаболизма. Вся эта молекулярная активность происходит в жидкой воде; без нее жизнь не может расти и размножаться. В этом отношении биохимические процессы простейшей бактерии ничем не отличаются от процессов в клетках человека.

Молекулярная основа внеземной жизни может быть совершенно иной. Даже если эта жизнь основана на воде, наследственная информация в ней вполне может кодироваться не в ДНК, а в качестве катализаторов могут использоваться не белки. Молекулы могут быть похожими, а могут и кардинально отличаться. Возможно также, что внеземная жизнь использует в качестве растворителя совсем другую жидкость, а не воду; некоторые полагают, например, что эту роль мог бы выполнять жидкий метан, скапливающийся на поверхности спутника Сатурна Титана при температуре минус 179 °C. Если это так, то вся биохимия гипотетического обитателя Титана должна кардинально отличаться от любой известной нам.

Некоторые астробиологи — ученые, изучающие возможность существования жизни в других мирах, — полагают, что жизнь не обязательно должна быть привязана к какой-то конкретной химической основе. У нее могут быть черты, выходящие за рамки детальной химической специфики. Астробиологи Стюарт Бартлетт и Майкл Вонг предложили четыре фундаментальных критерия жизни:* она черпает энергию из источников в окружающей среде, что не дает ей стать однородной и неизменной; она растет по экспоненте (например, путем репликации); она способна к саморегуляции для сохранения стабильности в меняющейся среде; и она усваивает и запоминает информацию об этой среде.

Дарвиновская эволюция — это пример такого обучения на очень длительных временных отрезках: гены сохраняют полезные приспособления к конкретным условиям, записывая и передавая их в «банке памяти» генома. Широко распространено мнение, что дарвиновская эволюция путем естественного отбора — это единственный жизнеспособный путь возникновения сложных организмов из простых форм. Если это так, мы можем сделать определенные выводы о том, какими могут быть инопланетяне, способные выжить в той или иной среде и ведущие определенный образ жизни. Все летающие существа на Земле, от мошек до беркутов, используют крылья той или иной формы: плоскую перепончатую структуру, которая совершает движения вверх и вниз для создания тяги. Существа, плавающие в воде, как правило, имеют обтекаемое, торпедообразное тело, что снижает сопротивление при движении. В обоих случаях эволюция пришла к одним и тем же работающим решениям в независимых ветвях: например, наземный млекопитающий предок дельфинов не был похож на рыбу, но для жизни в воде дельфины в процессе адаптации приобрели рыбообразную форму.

Это примеры конвергентной эволюции: естественный отбор независимо находит одно и то же «хорошее» решение (обычно продиктованное физическими законами) для одной и той же проблемы у разных видов. Природа полна подобных примеров. Глаз, к примеру, развивался независимо, возможно, около шести раз в разных эволюционных линиях организмов, поскольку такая конструкция — светочувствительный слой клеток, на который свет фокусируется прозрачной линзой, — крайне эффективна для зрения. Фотосинтез — способность улавливать солнечный свет и использовать его энергию для производства химических соединений метаболизма — по-видимому, эволюционировал независимо более тридцати раз.

Поэтому, хотя у эволюции нет «направления» и она лишь отбирает удачные адаптации из случайных мутаций, тем не менее находимые ею решения не произвольны. Это заставляет некоторых биологов предполагать: если инопланетяне тоже эволюционировали путем естественного отбора, мы можем ожидать, что их облик также будет продиктован физикой их среды обитания. Летающие пришельцы, скорее всего, будут иметь крылья, а плавающие водные — форму рыбы.

Биолог Арик Кершенбаум считает, что трудно представить себе какой-либо иной процесс, кроме дарвиновской эволюции путем естественного отбора, который мог бы создать сложные химические системы, заслуживающие того, чтобы считаться живыми. Он утверждает, что естественный отбор следует «четко определенным принципам, которые, как мы знаем, применимы не только на Земле, но и в других уголках Вселенной». В нем нет ничего специфически земного: все, что для него требуется, — это репликация организмов в сочетании с каким-то способом передачи наследственной информации об их форме и функциях, а также возможность случайных ошибок при копировании этой информации. Если организмы не размножаются, им пришлось бы поддерживать свое существование бесконечно — что кажется невозможным или, по крайней мере, чрезвычайно трудным делом. А если они зависят от наследственной информации (а трудно представить, как иначе могло бы надежно создаваться следующее поколение), то некоторые мутации кажутся неизбежными (поскольку ни один химический процесс копирования не может быть совершенным), и естественный отбор должен происходить. В этом отношении естественный отбор, скорее всего, является универсальной закономерностью природы, а не причудой Земли.

Поэтому, если мы обнаружим жизнь и биоразнообразие в каком-то другом мире, Кершенбаум уверен, что они будут результатом естественного отбора. Он считает, что в таком случае конвергентная эволюция, скорее всего, приведет к сходству форм везде, где есть сходство условий среды. От планеты земного типа с сушей, водоемами и морями, а также плотной атмосферой можно ожидать появления узнаваемых форм жизни. Можно предположить, что инопланетные растения, использующие фотосинтез за счет света своей родительской звезды, будут тянуться ввысь, конкурируя друг с другом. Вероятно, у них разовьются сильно разветвленные фрактальные корни для сбора питательных веществ и механизмы распространения семян, такие как крылатки и парашютики.

Однако далеко не все признают гегемонию естественного отбора как создателя сложной жизни.* Стюарт Бартлетт указывает, что даже земные организмы могут формировать свое поведение способами, не зависящими от дарвиновского механизма случайных мутаций, сопряженного с конкуренцией за ресурсы, которая отбирает лучшие мутации. «Хотя дарвиновская эволюция, безусловно, происходит, я думаю, ее необходимо встроить в более широкую картину биологического обучения, осуществляемого посредством целого ряда процессов — от уровня молекул до экосистем и планет», — говорит он. Астробиолог и физик Сара Уокер придерживается схожего мнения. «Я не убеждена, что дарвиновская эволюция необходима в принципе, — считает она. — Могут существовать системы, обладающие многими признаками жизни, но так и не перешагнувшие порог, за которым начинается дарвиновская жизнь».

Вполне представимо, что инопланетяне могли развиваться и посредством других механизмов. Ни один закон физики не запрещает, к примеру, тот тип эволюции, который в начале XIX века постулировал французский зоолог Жан-Батист Ламарк: согласно его теории, организмы, приобретающие полезный признак в течение жизни, получают способность передавать его своему потомству. Классическим примером Ламарка был жираф, который, как предполагал ученый, постепенно вытягивает шею, пытаясь дотянуться до высоких листьев, а затем производит на свет потомство, у которого шея тоже длиннее. Однако науке неизвестен ни один механизм, посредством которого такой приобретенный анатомический признак мог бы обратно закодироваться в ДНК генома — наследственный материал, который потомство получает от родителей.

Тем не менее нечто похожее на ламарковское наследование в принципе не является невозможным. Например, наша ДНК химически модифицируется под воздействием окружающей среды таким образом, что это может включать и выключать гены — этот процесс называется эпигенетикой. Подобные модификации обычно не допускаются или удаляются в половых клетках — сперматозоидах и яйцеклетках, — благодаря чему новый организм начинает развитие в более или менее «чистом» генетическом состоянии. Однако появлялись сообщения об эпигенетических изменениях генома, которые действительно, судя по всему, наследуются потомством. Подобные утверждения спорны и, по всей видимости, не играют существенной роли в эволюции — в лучшем случае эти изменения сохраняются в течение одного-двух поколений, а затем стираются. С другой стороны, нашу новообретенную способность использовать редактирование генома для изменения собственной ДНК, даже в половых клетках (и, следовательно, с возможностью наследования), в некотором смысле можно считать своего рода технологическим ламаркизмом — способом сознательного управления собственной эволюцией.

Является ли это хорошим путем для эволюции — совсем другой вопрос. В неопределенной, переменчивой среде, пожалуй, лучше полагаться на случайную лотерею дарвиновской эволюции для поиска верных решений жизненных задач. Однако существуют обстоятельства, при которых ламарковская эволюция может оказаться эффективной, — например, когда среда относительно стабильна и проста, так что вполне реально предвидеть, какие качества могут понадобиться будущим поколениям. Напротив, существует мнение, что ламарковская эволюция (например, та, что предположительно осуществляется через эпигенетические механизмы) может быть ценной в средах, которые меняются слишком быстро, так что типично медленный и осторожный темп дарвиновской эволюции не успевает обеспечить достаточную адаптивную пластичность. Мы, люди, тем временем опираемся на более безопасную и надежную форму ламаркизма — не генетическую, а культурную. Мы передаем полезные приобретенные навыки посредством обучения и передачи опыта, а не через генетическую трансляцию. От любых разумных инопланетян со сложной культурой можно ожидать того же самого.

Экзоразумы

Предположим, что внеземные формы жизни действительно эволюционируют путем дарвиновского естественного отбора — это кажется, по крайней мере, хорошей консервативной гипотезой. (Если существуют и другие пути к сложной жизни, тем лучше для перспектив существования инопланетян.) Можем ли мы сделать какие-то выводы не только о формах и функциях, но и о типах разума, которые могут при этом возникнуть? В частности, существуют ли аспекты разума, которые могут быть подвержены конвергентной эволюции и, следовательно, должны возникать везде, где эволюция вообще порождает разум?

Общий вопрос для эволюционировавших организмов заключается в том, насколько им следует полагаться на жестко запрограммированное поведение, а насколько — на гибкость, которую может предложить разум. Пожалуй, это зависит от того, насколько предсказуема окружающая среда. Кактусовые пчелы юго-западной части Тихого океана жестко запрограммированы на распознавание единственного вида кактуса, из которого они собирают пыльцу, в то время как шмель — это «универсал», использующий множество различных типов цветов, и поэтому ему лучше служит разум, способный обучаться тому, как поступать в каждом отдельном случае, даже если на это уходит больше времени. Появлению разума благоприятствует неопределенность внешних условий.

Распространенной эволюционной стратегией, которая имитирует познание и поведение и которую можно ожидать у инопланетян, является хищничество. В главе 6 мы видели, как эволюция передвижения в эдиакарский период могла направить развитие мозга. Способность двигаться сама по себе является ответом на давление отбора: она расширяет возможности для поиска пищи и других источников энергии.

Подвижным существам необходима нервная система, чтобы координировать движения, находить пищу и (или) избегать опасности самим быть съеденными. Они сталкиваются с менее предсказуемой средой и поэтому нуждаются в большей когнитивной гибкости. Им также могут требоваться сигналы тревоги: боль, к примеру, является не столько следствием травмы, сколько механизмом для ее предотвращения (или предотвращения дальнейшего ущерба). Обладают ли растения подлинной болевой реакцией, как мы видели, все еще обсуждается, но эволюционный стимул для ее возникновения в лучшем случае невелик, поскольку они не могут предпринять никаких действий, чтобы спастись от угрозы, вызывающей боль. Вместо этого у них есть автоматические системы сигнализации, запускающие восстановление поврежденных тканей и, возможно, выработку токсичных для хищников соединений. В том, чтобы такие реакции опосредовались и мотивировались каким-то чувством, не больше смысла, чем, скажем, в аналогичном сопровождении нашей собственной иммунной реакции на инфекцию. Страх также является адаптивной особенностью разума: как и любое чувство с отрицательной валентностью, оно создает мотивацию к действию (даже если это действие заключается в том, чтобы замереть на месте и стать менее заметным).

Поскольку хищничество служит мощнейшим стимулом адаптации, можно ожидать, что оно будет свойственно любым инопланетянам, развившимся путем естественного отбора. «Мы можем быть уверены, — говорит Кершенбаум, — что инопланетные миры (к великой радости Голливуда) будут полны прожорливых хищников». Это, однако, не означает, что нам лучше прямо завтра свернуть программу SETI из страха перед последствиями в случае успешного контакта: нет никаких причин, по которым разумные инопланетяне должны оставаться хищниками — или, по крайней мере, хищниками по отношению к нам. Мы и сами все больше понимаем, что употребление в пищу других животных не является ни экологически устойчивым, ни необходимым (а некоторые добавили бы, что это к тому же неэтично).*

Мы видели, что согласно одной из гипотез, такая поведенческая гибкость нашего разума была обусловлена половым отбором — требованиями, порожденными необходимостью завоевывать половых партнеров. Является ли сам по себе секс неизбежным продуктом дарвиновской эволюции? Это отнюдь не очевидно, поскольку мы до сих пор не до конца уверены, в чем заключается его эволюционная ценность. Представляется, однако, что путем случайной рекомбинации геномов он позволяет «разбавлять» вредные мутации, накопившиеся в результате сбоев при репликации, а также распространять и накапливать полезные мутации. Таким образом, половое размножение эффективно ускоряет естественный отбор и, следовательно, могло иметь решающее значение для развития сложной жизни. Очевидно, что секс не является обязательным условием для эволюционного успеха, но его преимущества кажутся очевидными, если судить по количеству организмов, практикующих его в той или иной форме. Это не просто жизнеспособная и стабильная эволюционная стратегия, но и чрезвычайно ценная. Если бы эволюционную историю Земли пришлось запустить заново, можно с уверенностью утверждать, что секс появился бы снова.

У более сложных животных половое размножение оказывает существенное влияние на социальную структуру и поведение. Оно вносит в родственные связи — а значит, и во внутригрупповое сотрудничество и альтруизм — такие тонкие нюансы, которые бесполое размножение обеспечить не в состоянии. Кроме того, оно обычно приводит к половому диморфизму: различиям в анатомии и поведении разных полов. Формы, которые это может принимать, разнообразны — от структуры «королева и трутни» в пчелиных колониях до гермафродитизма у некоторых рыб и моллюсков, экстремальных различий в размерах тела самцов и самок, мужской агрессии, женского каннибализма, моногамных и беспорядочных связей и так далее. Все эти отличительные черты формируют разум животных, и инопланетяне, размножающиеся половым путем, наверняка обнаружили бы, что их собственный разум так или иначе сформирован этим процессом.*

Если, как полагают некоторые исследователи, гипертрофированный человеческий интеллект является продуктом полового отбора — развившимся далеко за рамки необходимого подобно павлиньему хвосту (см. здесь), — то секс может быть необходимым условием для интеллекта. Но это также делало бы появление высокого интеллекта менее вероятным, чем если бы он был результатом действия какой-то более общей движущей силы, например социального познания, поскольку в таком случае он был бы столь же случайным, как и павлиний хвост — капризом эволюции, вряд ли способным повториться где-то еще. Инопланетяне могли бы обладать многими полезными когнитивными свойствами человека, такими как обучение и память, говорит эволюционный биолог Анна Дорнхаус: такой тип интеллекта, вероятно, заложен в самом определении жизни, возникающей в результате естественного отбора. Но она считает, что интеллект человеческого масштаба, возможно, получивший импульс в качестве причуды полового отбора на нашей ветви эволюционного древа, может оказаться необычным и редким явлением.

Другие разделят это мнение. Мысль о том, что мы являемся вершиной разумной жизни в Галактике, может показаться шовинистической, но в конце концов мы — единственный вид, когда-либо возникший на этой планете, который способен попытаться связаться с другими разумами за пределами атмосферы. И мы существуем здесь лишь миг по эволюционным меркам, а заниматься этой задачей способны лишь ничтожно малую часть этого времени. Интеллект человеческого масштаба, по словам Стивена Пинкера, вовсе не является стратегией, которую эволюция была обязана опробовать. Ни одному другому животному он не понадобился, и неудивительно: как мы уже видели, это крайне дорогостоящее решение с точки зрения требуемых физиологических ресурсов. И нам еще только предстоит узнать, является ли он эволюционно стабильным или, напротив, саморазрушительным в долгосрочной (а возможно, даже в самой ближайшей) перспективе.

Эволюционный биолог Уоллес Артур согласен с тем, что высокоразвитый интеллект не будет нормой для эволюционировавшей жизни. Он полагает, что, хотя по консервативным оценкам число пригодных для жизни планет только в нашей галактике Млечный Путь составляет от 0,1 до 7 миллиардов, большинство из тех, что действительно обитаемы, будут содержать лишь одноклеточные микроорганизмы. Небольшая доля (что в абсолютном выражении все равно составляет внушительное число), по его словам, может обладать многоклеточной жизнью, а на некоторых могли развиться и более высокие формы жизни, подобные растениям и животным. По оценкам Артура, в нашей Галактике может быть около 160 миллионов таких миров. «Есть планеты, — пишет он, — где самым умным существом является червь; есть такие, где наивысший уровень интеллекта эквивалентен земному осьминогу или вороне; и есть планеты, на которых развились транслирующие сигналы цивилизации, значительно превосходящие нашу в развитии».

И все же нет никаких оснований полагать, что во Вселенной существует некая линейная шкала интеллекта, на которой можно осмысленно расположить все разумы и которая соответствовала бы развитию нервной системы, мозга, головы и так далее. Возможно, эволюция и сужает спектр вариантов, но мы не можем исходить из предположения, что высокий интеллект возникает только в том случае, если когнитивная сложность случайно развивается в том направлении Пространства разума, которое ведет к человекоподобным умам.

Если, скажем, половой отбор сводился бы к обладанию каким-то улучшенным когнитивным признаком не как средством для достижения цели, а исключительно для того, чтобы метафорически заявить: «Посмотрите на масштабы моей когнитивной витрины!», то, по всей видимости, было бы не так уж важно, что это за «витрина». Ранее мы видели, что люди, судя по всему, превосходят других человекообразных обезьян в утонченности своего социального познания. Но что, если когнитивным павлиньим хвостом для инопланетян стала бы память, создав феноменальную (но в конечном счете бессмысленную) способность к запоминанию и воспроизведению информации? Или что, если распознавание образов оказалось бы сильной стороной разумных пришельцев, позволяя им замечать невидимые для нас тончайшие взаимосвязи между объектами или событиями? Не приведет ли это к совершенно странным, на наш взгляд, классификациям физического мира? Можно представить, что половой отбор, отделяя в эволюции разума способность от практической необходимости, порождает причудливые, совершенно нечеловеческие формы высокого интеллекта.

Разговор с инопланетянами

Уравнение Фрэнка Дрейка, оценивающее вероятность контакта с внеземными цивилизациями, содержит в себе (помимо прочего) неявное допущение о том, что любая разумная форма жизни по своей природе будет стремиться к общению. В таком случае вопрос сводится лишь к тому, сможем ли мы установить канал связи и понять то, что по нему передается. Насколько обоснованно это допущение?

Любому виду, обитающему в сложных сообществах, от муравьев до китов, по всей видимости, необходимы средства общения — ведь существа, не способные «разговаривать» друг с другом, не могут образовать никакого общества, а будут лишь множеством индивидуалистичных соперников. Однако существует множество способов связи помимо тех, что используем мы, и зависят они от среды обитания. Зрение, очевидно, представляет собой крайне полезное чувство, но оно не всегда идеально подходит для коммуникации: вам нужно смотреть в правильном направлении, к тому же сигнал может размываться в мутной воде или тумане. И зрение совершенно бесполезно в глубоком, лишенном света океане (за исключением хищников, развивших собственные биолюминесцентные источники света) или в темных пещерах. Ночным охотникам нужно до предела развивать свой зрительный аппарат, подобно совам, или осваивать другие, подобные зрению способности — скажем, сонар или инфракрасное «тепловое зрение». Звуковая коммуникация обладает рядом преимуществ. Она всенаправленна, ей не мешают физические препятствия или углы, и она часто способна распространяться на огромные расстояния с минимальным затуханием: низкочастотную песню кита другой кит может услышать на расстоянии до нескольких тысяч километров.*

Биолог Дж. Б. С. Холдейн размышлял о языке, основанном вовсе не на звуках, а на запахах. Очевидно, что это не является чем-то невозможным, однако такой способ связи, скорее всего, неэффективен, поскольку запаховые сигналы распространяются медленно, быстро рассеиваются и выветриваются. Разумеется, другие животные могут подавать сигналы друг другу с помощью запахов, ярким примером чего служат муравьи. «У муравьев есть десятки различных желез, вырабатывающих сотни, а возможно, и тысячи летучих соединений, что позволяет передавать закодированные во времени сообщения», — говорит Дорнхаус. Но подобное общение является языком в подлинном смысле не более, чем крики животных или пение птиц. В нем отсутствуют грамматика и синтаксис.

А как насчет электрического общения? Некоторые животные действительно используют электрическое чувство (электрорецепцию): почти все они обитают в воде, включая акул, угрей, скатов, двоякодышащих рыб, дельфинов и саламандр, поскольку вода проводит электричество гораздо лучше, чем воздух. Возможности для дальней телекоммуникации с помощью электромагнитных сигналов в более широком смысле кажутся поистине волшебными, как показывают телефонные сети и Wi-Fi. Однако органическим формам жизни было бы непросто развить подобные средства связи. Создание сигналов достаточной интенсивности для трансляции в пространстве требует много энергии, а для их улавливания необходимы подходящие материалы — в частности, металлические вещества, электроны в которых реагируют на колеблющиеся электромагнитные волны. Элементарные металлы крайне редко встречаются в живых организмах, так как их трудно производить и они зачастую химически активны.

И все же подобная передача информации принципиально не невозможна — в конце концов, некоторые животные обладают магнитными сенсорами, улавливающими магнитное поле Земли. Так что мы не можем с легкостью сбрасывать со счетов инопланетян, общающихся с помощью своего рода Wi-Fi, по сути, телепатически, подобно марсианским облачкам Олафа Степлдона. Каким образом мог сформироваться разум, находящийся в столь тесном контакте? Смогли бы такие существа подключаться напрямую к радиотелескопам, чтобы видеть или слышать на космических расстояниях?

Учитывая, насколько тесно архитектура разума связана с его сенсорными модальностями, подобные гипотезы должны расширить наши представления о том, каким может быть разум. «На планете, где жизнь развивалась во тьме подземного океана», — говорит Кершенбаум,

разумные существа наверняка обладают концепциями и пониманием вещей, которые для нас совершенно невообразимы, точно так же как им было бы невозможно передать наши представления о закатах и радугах.

Это было бы даже сложнее, чем пытаться передать представление о красном цвете человеку, слепому от рождения, — ведь в этом случае, по крайней мере, мозг зрячих и незрячих людей устроен по одному и тому же плану, пусть даже незначительно адаптирован под их различный опыт познания мира.

Но можем ли мы хотя бы попытаться? Является ли язык — через какую бы среду он ни передавался — данностью в разумных обществах? И если да, должен ли он хоть в чем-то походить на наш?

Даже если ответы на оба вопроса будут утвердительными (как считает Кершенбаум) — то есть если любая языковая коммуникация неизбежно обладает «естественной грамматикой», — инопланетный язык может оказаться феноменально трудным для интерпретации. Ранее мы видели, что одна из проблем при попытке расшифровать вокализации дельфинов заключается в том, что они звучат для нас как непрерывный поток: мы не знаем, где заканчивается одно «слово» и начинается другое. Может ли инопланетный язык вообще не обладать дискретностью, будучи скорее похожим на завывание терменвокса, нежели на отдельные ноты пианино? Трудно представить, как в нем могла бы кодироваться конкретная информация без четких фонем для разных понятий; даже в вокализациях дельфинов, по всей видимости, есть различимые звуки, обозначающие те или иные предметы. Но что, если у инопланетян есть когнитивные модули для наложения и дешифровки сложных паттернов частот: например, когда каждое «слово» запечатлено в амплитудных модуляциях определенной частоты, а все «слова» накладываются друг на друга, подобно множеству одновременных радиопередач? Или что, если язык был бы «музыкальным», где мысль выражается и варьируется в виде своеобразной темы с вариациями?

Редко обращают внимание на то, что языки должны передавать мысли, а это означает, что выражаемое ими должно быть мыслимым для получателя. Грамматика в человеческих языках существует отчасти для того, чтобы ограничить допустимые комбинации фонем и слов рамками мыслимых утверждений. Она не перекрывает полностью доступ к фразам, которым мы не можем придать конкретное значение («Зеленый день смеялся»), но пока грамматика более или менее соблюдена, мы, скорее всего, получим высказывания, которые находятся буквально в шаге от того, чтобы стать мыслимыми. (Я уверен, что вы, как и я, сможете найти способ истолковать эту бессмысленную фразу.)

Таким образом, природа языка определяется тем, что является мыслимым для использующего его организма. Вложенная, рекурсивная природа человеческих языков — мы можем добавлять придаточные предложения почти до бесконечности — делает диапазон выражаемых ими мыслей астрономическим. Но примитивному организму, у которого есть всего три возможных варианта реакции на любой стимул, сложная, похожая на язык система сигнализации была бы ни к чему. Сложность языка тесно связана со сложностью наших выбора действий.

Обязательно ли языкам быть «вербализованными»? Жестовые языки, конечно, возможны; они есть и у нас — например, язык жестов. Наша письменность имитирует временную структуру речи, превращая ее в последовательность символов, которые необходимо воспринимать в строго определенном порядке. Могли бы инопланетяне вместо этого общаться с помощью синтаксиса объектов в пространстве? Чернильные кляксы пришельцев в фильме Прибытие — как раз нечто подобное. Мог бы тогда смысл обходиться без последовательной дешифровки во времени и приходить мгновенно — или медленно кристаллизоваться при созерцании в виде некоего гештальта, подобно тому, как мы улавливаем смысл абстрактной картины (но с гораздо большей семантической точностью)?

Мы также можем задаться вопросом, потребуется ли любой развитой цивилизации способ, так сказать, высечь язык и мысль в камне. «Письменность — это способ, с помощью которого мы освободили коммуникацию от пространственно-временных ограничений», — говорит Дорнхаус: она позволяет передавать информацию между поколениями и, следовательно, способствует культурной эволюции так, как не способно чисто устное общение. Только с изобретением современных технологий записи звука и изображения — инноваций цивилизации, уже построенной на технологии письменной записи, — стали возможны новые способы культурной передачи.*

Все это говорит о том, что нам не следует принимать как должное, будто разумные инопланетяне, пытающиеся связаться с нами, обязательно предпримут эту попытку с помощью последовательности импульсов во времени, закодированных в радиосигнале.

Являются ли разумные инопланетяне по большей части машинами?

Часто высказывается предположение, что в случае установления контакта с разумными инопланетянами их разум может оказаться неизмеримо выше нашего — они могут быть «сверхразумными». Гораздо реже объясняется, что это вообще значит, и не в последнюю очередь потому, что у нас нет общепринятого определения интеллекта. Концепция Пространства возможных разумов предлагает нам допустить, что разумные инопланетяне будут, скорее, разумны иначе — то есть будут обладать иным типом ума. Однако в какую именно сторону (или стороны) направлены эти отличия, мы можем лишь догадываться.

Есть и еще одно усложняющее обстоятельство: эти инопланетяне могут быть вовсе не биологическими существами (или биологическими лишь частично), а представлять собой искусственный разум. Некоторые исследователи утверждают, что любая цивилизация, способная посылать сигналы в космос, вскоре (по космическим меркам) сольется со своими машинами и, возможно, в конечном итоге будет ими вытеснена — по этой траектории, похоже, уже движемся и мы сами.

Сьюзан Шнайдер, например, утверждает, что самые развитые инопланетные цивилизации будут не биологическими, а «постбиологическими»: происходящими от биологических организмов, но теперь либо слившимися, подобно киборгам, с ИИ, либо ставшими полностью машиноподобными.* Значит ли это, что любые догадки об инопланетном разуме теряют под собой почву?

Не обязательно, поскольку Шнайдер и другие авторы утверждают, что подобные сверхразумные ИИ могут основываться на породивших их биологических разумах. Соответственно, они могут подчиняться тем же эволюционным императивам: выживанию, размножению, конкуренции и кооперации, а также, возможно, способности предсказывать варианты будущего и последствия своих действий. Как минимум, само существование машинных разумов свидетельствует о том, что им присуще стремление к самосохранению. Шнайдер называет таких искусственных инопланетян «биологически инспирированными сверхразумными ИИ» (BISA).

Однако далеко не очевидно, что разум ИИ будет предопределен разумом его создателя — в предыдущей главе мы видели, что, по крайней мере, наши нынешние системы ИИ представляют собой «разум» совершенно иного рода, нежели наш. Более того, подобные спекуляции о далеком будущем ИИ часто идут на поводу у недоказанных технологических фантазий — в частности, у представления о том, будто биологические существа с разумом, подобным нашему, могут увековечить его в искусственной форме, «загрузив» в машину. Это допущение действительно предполагало бы, что любые выводы об инопланетном разуме, выведенные из биологических императивов, применимы и к машинным разумам, в которые они якобы должны эволюционировать.

Загрузка разума — это логический предел убеждения, согласно которому мозг, во-первых, является вместилищем разума, а во-вторых, своего рода компьютером. Эта идея (весьма популярная в Кремниевой долине) состоит в том, что мы могли бы в принципе дать исчерпывающее описание разума, зафиксировав мгновенное состояние каждого нейрона в мозгу, а затем воссоздав эти точные состояния в достаточно сложной компьютерной схеме. Подобный трансцендентный перенос разума в машины служит одной из главных целей проекта, известного как трансгуманизм.

Симуляция работы всего мозга в системе ИИ в настоящее время находится далеко за пределами того, что мы можем себе представить, но законы физики этого явно не запрещают. Сможет ли подобная симуляция когда-либо воссоздать наш собственный разум? Можно ожидать, что для того, чтобы ИИ мог вместить в себя разум, подобный человеческому, ему потребуется предоставить некоторую форму телесного воплощения: либо огромный массив датчиков для связи с окружающей средой, либо непрерывный поток входных сигналов, которые симулируют такую среду. Более того, он не просто получал бы имплантированные воспоминания, как если бы они были каким-то высокотехнологичным эквивалентом mp3-файлов, а должен был бы имитировать то, как человеческий мозг активно конструирует воспоминания из остаточных следов прошлого опыта. И так далее. Все это, однако, выглядит скорее сложнейшей инженерной задачей, а не принципиальной невозможностью.

Как именно — и возможно ли вообще — создать точную копию вашего собственного разума, это совсем другой вопрос. Что представляет собой характеризующая его информация? В данный момент ваш разум занят обработкой конкретных впечатлений — таких как чтение и понимание этих слов. Едва ли, однако, эту нейронную активность можно считать жизненно важным компонентом вашего разума: он в равной степени оставался «вашим разумом», когда вы проснулись сегодня утром, еще до того, как прочитали эту страницу. В чем же заключается сущностное, несводимое содержание вашего разума, независимо от того, что именно он обрабатывает в любой конкретный момент?

Проще говоря, его не существует. Человеческий разум — это не нечто такое, что хранится в виде данных внутри нейронов, заполняющих нашу черепную коробку; его правильнее рассматривать как эмерджентное свойство нашего физического тела и его взаимодействия с окружающей средой. Следовательно, он не является фиксированным набором цифровой информации, который можно перебрасывать между жесткими дисками, а активно конструируется и поддерживается мгновение за мгновением в ответ на то, как окружающая среда воздействует на тело и его мозг, а также на внутреннюю динамику этих биологических сущностей.

Таким образом, идея загрузки разума — это категориальная ошибка. Разум не является объектом подобного рода: это не набор двоичных единиц и нулей в базе данных.

Но постойте, давайте зайдем с другой стороны. Представьте, что у вас есть технология, способная мгновенно считывать абсолютно каждое событие, происходящее в вашем мозгу в любой конкретный момент, так что воссоздание того же информационного паттерна в системе ИИ породит идентичный разум, как если бы он переживал точно то же самое, что и вы в момент сбора данных. «Самый простой сценарий переноса мозга, — говорит футуролог Рэй Курцвейл, один из пророков загрузки разума, — включает в себя сканирование человеческого мозга (скорее всего, изнутри), фиксацию всех существенных деталей и воссоздание состояния мозга на другом — скорее всего, гораздо более мощном — вычислительном субстрате».

По его оценкам, для фиксации всех тех «существенных деталей», которые необходимы для создания жизнеспособной симуляции человеческого мозга, потребуется около 10¹⁸ бит (около 100 000 ТБ) данных — объем, вполне доступный для современных компьютерных технологий.

Конечно, наши нынешние методы исследования живого человеческого мозга все еще очень грубы и никак не могли бы предоставить нам подобную информацию. Но обязательно ли так будет всегда? Курцвейл утверждает, что необходимую информацию могут собирать устройства размером не больше эритроцита — так называемые наноботы, которых можно вводить в кровоток. Подобные устройства давно обсуждаются в области нанотехнологий: например, они могли бы работать одновременно и «полицией», патрулирующей организм в поисках патогенных захватчиков вроде вирусов, и «медицинской службой», устраняющей повреждения тканей. В 2005 году Курцвейл утверждал, что технология сканирования мозга на уровне отдельных нейронов «будет доступна к концу 2020-х годов» — так что «загрузка мозга» «станет осуществимой процедурой и, скорее всего, начнется примерно в конце 2030-х годов».

Что ж, наука и технологии полны сюрпризов, но спустя пятнадцать лет предсказание Курцвейла выглядит настолько оторванным от реальных возможностей, что кажется почти до боли нелепым. Мало того, что ничего похожего на подобных наноботов никогда не было создано, так это даже не является сколько-нибудь значимой целью современных исследований в области нанотехнологий*.

И представьте, что для этого потребуется. Нам пришлось бы в одно мгновение зафиксировать каждый потенциал действия в каждом из миллиардов нейронов, каждый выброс молекул нейромедиаторов во всех триллионах синапсов — и при этом каким-то образом не разрушить исследуемый мозг и не забить его наноботами под завязку. Конечно, адекватное представление о текущем положении дел в мозгу, возможно, и не требует от нас знания положения и состояния каждого нейрона и нейромедиатора — по крайней мере, на это стоит надеяться. Но как узнать, какая информация важна, а какая нет? И как собрать ее, не нарушив работу системы? В любом случае, в настоящее время у нас нет средств для сбора каких бы то ни было подобных данных. Так что и здесь непонятно, что вообще может означать предположение, будто мы способны «скопировать разум», воспроизведя все его мгновенные микроскопические детали.

Подобные видения квазимагических технологий характерны для многих трансгуманистических прогнозов, которые имеют тенденцию превращаться в почти тавтологическое упражнение, где предполагается, что мы будем способны на фантастические свершения, никак не связанные с современными технологиями. И все же эта вычурная фантазия о загрузке разума становится более понятной (пусть даже ни на йоту более осуществимой), если мы осознаем, в чем заключается ее конечная цель для многих приверженцев: многие из тех, кто разделяет это видение, верят, что оно дарует им бессмертие. Курцвейл формулирует это так:

Сегодня, когда наше человеческое «железо» выходит из строя, «софт» нашей жизни — наш личный «файл разума» — погибает вместе с ним. Однако так больше не будет, когда мы получим средства для хранения и восстановления тысяч триллионов байт информации, воплощенной в той структуре, которую мы называем своим мозгом.

Но даже если бы запись вашего «файла разума» и его перенос на устройство ИИ были возможны (не говоря уже о том, имело ли бы это вообще смысл), это не принесло бы вам подобного бессмертия по той вполне очевидной причине, что созданное вами было бы всего лишь копией. Даже если бы такой воссозданный машинный разум действительно обладал всеми вашими воспоминаниями, импульсами и способностями, он все равно не был бы вашим собственным — не в последнюю очередь потому, что вы, по всей видимости, всё еще существуете, оставаясь в своем теле. Вы подарите своего рода жизнь машинному разуму, и он, возможно, будет вам безумно благодарен, но сами вы все равно разделите участь всего живого. Заблуждение, будто при загрузке разума ваше сознание каким-то образом отправляется вместе с ним «за компанию», показывает, где на самом деле кроются корни этих фантазий: в древней концепции метемпсихоза — переселения душ. Это не научное, а трансцендентное видение.

Курцвейл и некоторые другие трансгуманисты, однако, отстаивают такое понимание личности — «вы-сущности», — которое действительно допускает подобное технологическое воскрешение. Это воззрение, известное как паттернизм, предполагает, что истинное «я» представляет собой нечто нематериальное и абстрактное: динамические паттерны информационных потоков между нашими материальными компонентами. Исходя из этого, вы действительно воссозданы, если воссоздан этот паттерн, пусть даже на совершенно ином физическом субстрате (например, на кремниевом чипе).

Но это утверждение, лишенное реального смысла. Это спор о том, как мы используем язык, а не о физической реальности. Допустим, у нас есть технология, которая действительно позволяет создать точную, атом в атом, копию вас — что-то вроде модифицированного транспортера из «Звездного пути». (Да, мы говорим здесь о квазимагической технологии — в этом отчасти и суть.) И вот это существо стоит перед вами: это вы? Очевидно, нет; вы всё еще находитесь в своем собственном теле.* А что если при создании копии мы упустили один мизинец? Скажет ли тогда паттернизм, что это больше не вы — или что это другой вы, но без мизинца? Что если мы исключили всего лишь воспоминание о прошлом вторнике? Паттернизм не способен определить, что в паттерне является ключевым для «вы-сущности», а что — второстепенным. «Сущность вас» невозможно записать и сохранить на жестком диске в той же мере, в какой невозможно магическим образом воссоздать некую «сущность Лондона» в Диснейленде. В конечном счете подобные взгляды на идентичность игнорируют представление о разуме как о продукте реальной физической материи в конкретной среде и отступают к картезианскому — или даже теологическому — понятию души как своего рода «мыслящей материи», отделенной от тела. «Вопреки почти религиозной вере диджерати из Кремниевой долины, — говорит Кристоф Кох, — никакой „Души 2.0“, запущенной в Облаке, не будет».

Существует, однако, другой потенциальный путь превращения биологии — инопланетной или любой другой — в технологию. Возможно, вместо того чтобы загружать свое «я» в машину, мы можем просто превратить себя в машину. Нейробиолог Даниэль Бор объясняет, что под этим может подразумеваться. Представьте, что вы проходите серию хирургических вмешательств, при которых небольшие участки вашего мозга заменяются искусственными вычислительными микросхемами, предназначенными для выполнения точно той же работы, что и нейроны, и идеально сопряженными с окружающими клетками. На каждом этапе процедуры хирург спрашивает: «Вы хорошо себя чувствуете? Всё так же?» И каждый раз вы можете ответить «да», вы чувствуете себя отлично: вы всё еще здесь. Мало-помалу вы всё больше превращаетесь в киборга, пока весь ваш мозг не станет кремниевым — при этом полностью ремонтопригодным или заменяемым. Более того, при наличии такого «железа» «файл разума» теперь можно легко считать и скопировать. Такие люди, по словам Курцвейла, «будут жить в Сети, проецируя тела всякий раз, когда они им понадобятся или когда они этого захотят, включая виртуальные тела».

Конечно, нет ничего плохого в том, чтобы моделировать подобные сценарии; они действительно высвечивают интересные вопросы о природе личности и разума. Но их нужно воспринимать как то, чем они являются на самом деле: не экстраполяциями существующих технологий, а научно-фантастическими спекуляциями, которые в качестве реальных прогнозов основываются, по сути, лишь на вере. Они относятся к той же категории, что и путешествия во времени, телепорты и межгалактические космические корабли.

Некоторые другие трансгуманистические перспективы выглядят менее фантастическими. Прогресс в разработке интерфейсов «человек — машина», благодаря которым искусственные устройства, такие как протезы конечностей, могут управляться «волей» — одной лишь силой мысли, — подсказывает, что вполне реально представить себе создание нейронных связей между разумами. Эти интерфейсы вовсе не обязаны быть полностью синтетическими: например, достигнуты успехи в методах соединения нервных тканей путем направленного роста и перемещения нейронов — технологии, перспективной для восстановления повреждений центральной нервной системы. Предположим, что два мозга, находящиеся внутри живых людей, можно было бы сплести таким образом (для этого мысленного эксперимента нам нет нужды слишком подробно останавливаться на пугающих физиологических деталях того, как именно это будет устроено). Кристоф Кох полагает, что при достижении определенного порогового уровня связи такое объединение мозгов приведет к слиянию сознаний внутри каждого мозга в единое восприятие, которое «видит мир четырьмя глазами, слышит четырьмя ушами, говорит двумя ртами, управляет четырьмя руками и ногами и разделяет личные воспоминания двух жизней».

Если бы объединение мозгов было возможным, то нет никаких причин ограничиваться только двумя. «При достаточно развитых технологиях, — говорит Кох, — должно быть возможно связать три, четыре или сотни мозгов», объединив их в уникальное сознание, аккумулирующее знания и опыт каждого. «Не в этом ли высшее предназначение человечества, — размышляет он, — единое сознание, воплощающее ментальную сущность нашего бытия?»

Внеземные технологии

В 1970-х годах изобретательный британский физик Фримен Дайсон довольно скептически смотрел на поиски разумных внеземных цивилизаций, вдохновленные предложением Коккони и Моррисона использовать радиотелескопы для сканирования неба в поисках намеренных сигналов. В этом нет ничего плохого, признавал Дайсон, однако это опиралось на непроверяемое и не поддающееся количественной оценке предположение, что «значительная часть разумных видов передает сообщения для нашего просвещения». Поиски внеземного разума, утверждал он, вряд ли окажутся продуктивным занятием, пока они подобным образом зависят от «сотрудничества существ, чью деятельность мы пытаемся зафиксировать».

Почему бы вместо этого, говорил Дайсон, не искать цивилизации, которые выдают свое существование непреднамеренно? «Когда мы всматриваемся во Вселенную в поисках признаков искусственной деятельности, мы должны искать технологию, а не разум, — писал он. — Было бы гораздо более плодотворно искать непосредственно разум, но технология — это единственное, что у нас есть хоть какой-то шанс заметить».

Но как же нам обнаружить внеземные технологии? И откуда у нас может быть хоть малейшее представление о том, что именно они построят?

Дайсон рассуждал следующим образом. Любой эволюционировавший биологический разум, подобно нашему, сталкивается с ограничениями в обработке информации, которые машины способны преодолеть. И мы можем легко представить мотив для подобных нововведений: разумные существа наверняка осознали бы, что контроль над собственной судьбой и средой обитания требует больше знаний, чем их собственный мозг способен вместить или рассчитать. Мы теперь знаем, к примеру, что если мы хотим поддерживать численность населения нынешних (и еще больших) масштабов без катастрофического изменения климата планеты, нам, по всей видимости, понадобятся более совершенные технологии — в частности, для замены ископаемого топлива чистыми источниками энергии, такими как солнечная или, возможно, управляемый термоядерный синтез. Это невероятно трудная задача, но вычислительные мощности могут помочь ее решить — например, позволяя нам предсказывать свойства новых материалов, таких как высокоэффективные фотоэлементы, или моделировать процессы в термоядерном реакторе.

С этой точки зрения создание вычислительных устройств компьютерного типа кажется неизбежным этапом в эволюции разумных существ — просто как стратегия выживания. В то же время (продолжает логическая цепочка) наши инженерные технологии будут становиться все более мощными, и мы найдем новые способы добычи необходимых для них энергии и ресурсов. В поисках этих ресурсов мы уже устремляем взгляд вовне, в космос. Даже сегодня рассматривается возможность развертывания колоссальных солнечных батарей на околоземной орбите для передачи энергии обратно на Землю. Существуют и компании, которые надеются (на данный момент весьма оптимистично) добывать на Луне или астероидах сырье — драгоценные металлы и редкие элементы.

Дайсон предположил, что склонная к экспансии инопланетная цивилизация непременно попытается аккумулировать как можно больше энергии своей родительской звезды — солнца своей планеты. Она превратит огромные массы доступного ей вещества, включая кометы, астероиды и обломки близлежащих планет, в «биологическую среду обитания и промышленное оборудование, расположенные в виде орбитальных оболочек вокруг звезд, чтобы использовать весь звездный свет». Сам Дайсон провел приблизительные расчеты того, что может потребоваться, «чтобы разобрать планету размером с Землю и заново собрать ее в виде множества обитаемых сфер, вращающихся вокруг Солнца».

«При наличии достаточного времени, — заключил он, — эта работа может быть выполнена... Создание искусственной биосферы, полностью использующей свет звезды, безусловно, под силу любому долгоживущему технологическому виду».

Эти технологические конструкции масштаба планетной системы получили название «сфер Дайсона» — хотя сам Дайсон признавал, что заимствовал эту идею у Олафа Степлдона, в чьем романе 1937 года «Создатель звезд» описывался финал колонизации галактики таким способом:

Мало того что теперь каждая солнечная система была окружена вуалью световых ловушек, концентрировавших ускользающую солнечную энергию для нужд разума, из-за чего вся галактика потускнела, — многие звезды, не пригодные на роль солнц, были расщеплены, а их колоссальные запасы субатомной энергии извлечены.

Дайсон указывал, что его концепция перекликается с классификацией развитых цивилизаций, предложенной в 1964 году советским астрономом Николаем Кардашёвым. Цивилизация I типа по Кардашёву способна аккумулировать и использовать всю доступную энергию своей планеты — например, подчинив себе термоядерный синтез наряду с возобновляемыми источниками, такими как солнечная, ветровая и волновая энергия. Мы еще не достигли этого уровня, но Дайсон считал, что это произойдет, скорее всего, «в течение нескольких сотен лет»*.

Цивилизация II типа контролирует энергетические и материальные ресурсы звезды, включая ее планетную систему. Сфера Дайсона обеспечила бы энергию, необходимую для такого господства. Тем временем цивилизация III типа распоряжается ресурсами своей родной галактики — именно такая ситуация описана в «Создателе звезд». Трудно удержаться от дальнейшего полета фантазии, и некоторые авторы пошли еще дальше, добавив цивилизации IV типа (контролирующие всю Вселенную) и V типа (контролирующие множество гипотетических вселенных).

Даже переход от цивилизации I типа ко II представляет собой колоссальную трудность не только с точки зрения необходимых технологий, но и в плане временных рамок, которые в конечном счете жестко ограничены законами физики. Вспомните: нашим современным космическим аппаратам требуется около семи месяцев только на то, чтобы добраться до Марса; разборка по крупицам хотя бы одного астероида, не говоря уже о целой планете, может растянуться на всю жизнь. Но это ничто по сравнению с временными масштабами, которые диктует необъятность межзвездного пространства для цивилизации, пытающейся дорасти до III типа. Даже если космические корабли смогут развивать скорость в одну сотую от световой, переход от одного края типичной галактики к другому займет около десяти миллионов лет. Тем не менее Дайсон утверждал, что «проблема колонизации — это проблема биологии, а не физики»: нужно просто жить достаточно долго. «Колонисты, — говорил он, — могут оказаться долгоживущими существами, пред чьим взором тысяча лет — как день вчерашний».

Нелегко (хотя, пожалуй, возможно) вообразить, как дарвиновская эволюция могла бы породить разумные организмы с поистине мафусаиловым долголетием. И здесь на сцену могут выйти искусственные инопланетные сверхразумы. Чтобы сделать подобные титанические свершения в области планетарной инженерии осуществимыми, биологическим организмам, возможно, пришлось бы слиться с машинами ради обретения колоссального долголетия. Если обеспечить им постоянное самовосстановление, то нет никаких очевидных причин, почему срок жизни таких существ вообще должен быть ограниченным (если само понятие «продолжительность жизни» в данном контексте сохраняет хоть какой-то смысл).

Если цивилизация II типа полностью окружила свою звезду сферой Дайсона, для наших телескопов, казалось бы, мало что останется доступным: звезда будет полностью скрыта. Однако любая подобная структура неизбежно будет переизлучать часть улавливаемой энергии в виде остаточного тепла — это неизбежно следует из законов термодинамики. Это тепло должно выделяться в форме инфракрасного излучения, которое вполне могло бы быть зафиксировано нашими нынешними телескопами. Тогда мы могли бы составить каталог всех наблюдаемых инфракрасных астрофизических источников и внимательно изучить их в других диапазонах электромагнитного спектра — в частности, в видимом свете и радиоволнах, — чтобы проверить, нет ли там других характерных признаков искусственного происхождения.

Цивилизации II типа было бы еще проще заметить, если бы их сферы Дайсона были незавершенными: если бы, скажем, звезды были окружены гигантскими инженерными сооружениями, лишь частично блокирующими свет. Это могло бы привести к таким изменениям видимого звездного света, которые сильно отличаются от всего, что способны производить обычные звезды. Кандидат на подобную роль был обнаружен в 2015 году в созвездии Лебедя на расстоянии 1470 световых лет от нас; звезда получила название Табби в честь американского астронома Табеты Бояджян, возглавлявшей команду первооткрывателей. На этой звезде наблюдаются выраженные нерегулярные падения яркости, которые не так-то просто объяснить*. Это открытие породило бурные, но неизбежно безрезультатные споры о том, не нашли ли мы сферу Дайсона. Однако сегодня большинство астрономов сходятся во мнении, что странные колебания, скорее всего, вызваны пылью или другими объектами в звездной системе (например, скоплениями комет), блокирующими свет, либо же внутренними колебаниями светимости самой звезды, вызванными изменениями в переносе тепла в ее недрах.

Размышления Фримена Дайсона и шкала цивилизаций Кардашёва создали невероятно популярную основу для раздумий о разумных инопланетянах, особенно в сочетании с идеями о сверхразуме — искусственном или ином. Но что именно в этих представлениях поражает вас больше всего? Не кажется ли всё это, пожалуй, немного... научно-фантастическим? Не напоминает ли это сюжеты грандиознейших космических опер вроде саги Азимова «Основание» или цикла «Культура» Иэна Бэнкса?

Иными словами, в этих аргументах снова сквозит неявный антропоцентризм: предполагается, будто биологические инопланетяне непременно окажутся существами вроде нас, создающими машины для расширения, а затем, возможно, и поглощения своих возможностей. Здесь априори считается, что нам известны движущие силы и мотивы технологического прогресса чужаков. Разумеется, вся суть (большинства произведений) научной фантастики как раз и состоит в ее антропоморфности: она помещает людей или человекоподобных существ в центр событий, поскольку ее истинная цель — рассказать нам о нас самих*. Но это делает ее весьма сомнительным трамплином для догадок о том, какими будут инопланетные цивилизации.

Точно так же и траектория развития цивилизаций Кардашёва, в которой сферы Дайсона служат одними из вех, описывает вовсе не неизбежный космический путь разумной жизни, а будущее, которое нам самим хотелось бы для себя вообразить. Это весьма величественный и вдохновляющий образ (по крайней мере, для некоторых), в котором мы сбрасываем земные оковы и устремляемся в космос. К тому моменту, когда мы достигнем IV типа, мы наверняка уподобимся богам.

Иными словами, перед нами предстает история разумов, подобных нашему. Как признавал сам Дайсон, «легко представить высокоинтеллектуальное общество, не проявляющее особого интереса к технологиям». Исследователь НАСА Кевин Хэнд согласен с тем, что инопланетные сверхразумы могут быть вполне довольны тем, что комфортно живут за счет обычных ресурсов своей звездной системы, не испытывая ни малейшего желания исследовать или колонизировать космос. Они могли бы, по его словам, «стать космической версией одинокого мыслителя в лесной хижине, находящего внутреннее удовлетворение в собственных мыслях и внутреннем поиске».

Иными словами, Дайсон прямо предлагал искать разумы, похожие на наш. Мы вообще способны выстроить подобный сценарий лишь потому, что можем предугадать, что могли бы сделать мы, появись у нас такая возможность. Хотя Дайсон и не формулирует это дословно так, он дает понять: единственные инопланетяне, которых у нас есть хоть какой-то шанс обнаружить, — это те, кто похож на нас. И если это правда, то нам остается лишь надеяться, что наш вид не уникален.

Да и что вообще реально?

Вот мысль, которая переворачивает предыдущую с ног на голову. Разве не было бы иронично, если бы в самих поисках разумных инопланетян мы оказались их собственным творением?

Как ни странно это звучит, сейчас подобная идея популярна среди некоторых футурологов и трансгуманистов. Они утверждают, что все мы, скорее всего, являемся не более чем разумами в гигантской компьютерной симуляции, запущенной инопланетными сверхразумами. Мы можем быть лишь одним прогоном из бесчисленного множества таких симуляций — виртуальным экспериментом вроде тех примитивных симулированных сообществ, которые мы сами создаем сегодня в играх и научных исследованиях. Можно даже представить бесконечную регрессию, в которой симулированные сознательные существа сами запускают симуляции для других. Согласно этому аргументу, вероятность того, что мы должны быть такими «симами», чрезвычайно высока, поскольку наличие подобной технологии породило бы огромное количество подобных виртуальных миров, в то время как физический мир, лежащий в их основе, всего один. Илон Маск утверждал, что шансы на то, что мы живем в «базовой реальности», составляют «один на миллиард», а Рэй Курцвейл предположил, что, «возможно, вся наша Вселенная — это научный проект какого-нибудь ученика средней школы из другой вселенной».

Прогресс в компьютерных и информационных технологиях за последние несколько десятилетий подарил нам не только игры поразительного реализма — с автономными персонажами, реагирующими на наш собственный выбор, — но и симуляторы виртуальной реальности огромной убедительной силы. Некоторые исследователи сегодня проводят сложные симуляции человеческих обществ, в которых «агенты» действуют согласно простым когнитивным правилам, направляющим принятие ими решений. Эти исследования позволяют нам понять, как, скажем, зарождается сотрудничество, развиваются города, функционируют дорожное движение и экономика, и многое другое. Никто не подозревает, что у этих симулированных агентов или аватаров в онлайн-играх есть хоть что-то похожее на реальную жизнь или разум, — однако уже не кажется абсурдным представить, что этот день близок. Исследователи предвидят недалекое будущее, когда принятие решений этими агентами будет строиться не на простых правилах «если... то...», а на основе упрощенных моделей мозга, которыми наделят агентов, чтобы наблюдать за их реакцией.

Ранее мы видели, как Рене Декарт предполагал, что мы не можем исключать возможность того, будто наши ощущения внушаются нашим органам чувств неким коварным демоном — и всё, что мы принимаем за существование, является иллюзией. Если так, мы никогда не смогли бы узнать обратного. Декарт утверждал, что по этой причине мы можем быть уверены только в собственном существовании. Но если мы — симулированные разумы, то даже это окажется не тем, чем кажется.

Именно таков, более или менее, сценарий научно-фантастического фильма, упоминание которого в дискуссиях по философии сознания стало уже практически обязательным: «Матрица». Если последние несколько десятилетий вы провели в полной изоляции и не знакомы с ним, вам достаточно знать лишь то, что главный герой Нео (в исполнении Киану Ривза) узнает, что жизнь в обычном мегаполисе, которую он принимал за чистую монету, на самом деле — иллюзия, создаваемая сигналами, которые посылает в его мозг разумная машина, пока его тело пребывает в капсуле вместе с телами остального человечества.

С чего бы нам предполагать нечто столь диковинное, будто Матрица реальна — что вся наша Вселенная представляет собой симуляцию, запущенную сверхсуществами (независимо от того, злы их намерения или нет)? Философ Ник Бостром утверждает, что это просто наиболее правдоподобный вариант из трех возможных. По его словам, либо:

1. Разумные цивилизации, подобные нашей, никогда не достигают стадии, на которой возможны такие симуляции (возможно, потому что они уничтожают себя раньше); либо

2. Если они всё же доходят до этой точки, они по какой-то причине предпочитают не запускать такие симуляции; либо

3. Мы с огромной долей вероятности находимся в одной из таких симуляций.

Не совсем понятно, в чём можно упрекнуть эту логику;* весь вопрос в том, какой из вариантов кажется наиболее вероятным.

Некоторые утверждают, что нет веских априорных причин верить в пункт (1) или (2). Конечно, сейчас человечество не сказать чтобы обеспечивает себе радужные перспективы на долголетие. Но ничто из открытого нами до сих пор не указывает на то, что столь детализированные симуляции, в которых агенты ощущали бы себя реальными и свободными, невозможны в принципе. И хотя мы уже видели, сколько споров ведется о нашей уникальности, верхом высокомерия было бы полагать, будто в данный момент мы — самый развитый разум во всей Вселенной и никто другой не продвинулся дальше по пути создания виртуальных миров.

Если в таком случае вариант (3) выглядит вполне жизнеспособным, можем ли мы надеяться узнать, так ли это на самом деле? Многие исследователи полагают, что это зависит от качества симуляции. Лучший способ проверить эту возможность, по их мнению, — искать в нашем опыте изъяны в программе, подобные тем сбоям, которые выдают искусственную природу «обычного мира» в «Матрице». Мы могли бы, например, обнаружить несоответствия в законах физики. Или, по мнению покойного авторитета в области искусственного интеллекта Марвина Минского, могут обнаружиться выдающие симуляцию ошибки округления при вычислениях: например, когда вероятности какого-то наблюдаемого события не дают в сумме ровно единицу, если учесть все возможные исходы.

Но даже если доказательство того, что мы живем в симуляции, и не кажется заведомо невозможным, никто пока не придумал такого «теста», результаты которого нельзя было бы объяснить как-то иначе. Возможно, это коробка, мыслить за рамками которой мы просто не способны.

Давайте ради дискуссии предположим, что вариант (3) верен. Что тогда? Физик Макс Тегмарк рекомендует: вам лучше пойти и заняться в жизни чем-нибудь интересным — на случай, если запускающим симуляцию станет скучно и они решат прикрыть лавочку.

Это сказано, по меньшей мере, наполовину в шутку (как мне кажется). Но это невольно выдает некоторые проблемы всей концепции. Представление о сверхразумных авторах симуляции, которые говорят: «О, гляди-ка, этот прогон скучноват, давай остановим его и запустим другой», — почти комично антропоморфно. Как и замечание Курцвейла о школьном проекте, оно рисует наших «создателей» капризными подростками-геймерами. Дискуссии вокруг трех вариантов Бострома грешат схожим солипсизмом. С чего мы взяли, что можем утверждать хоть что-то о Вселенной, основываясь на простой экстраполяции того, чем занимаются люди в XXI веке? Смотрите (гласит аргумент), мы делаем компьютерные игры — держу пари, сверхсущества тоже их делают, только они у них потрясающие! Пытаясь представить, что могут делать сверхразумные существа и цивилизации или даже из чего они состоят, у нас нет иного выбора, кроме как отталкиваться от самих себя. Но это не должно скрывать того факта, что в действительности мы лишь плетём паутину из собственного невежества.

На самом деле поразительно, как часто мы облачаем старые философские проблемы — возможно, особенно те, что касаются природы разума и реальности, — в новейшие технологические одежды. Стремление вопрошать о том, что скрывается «за» нашими впечатлениями и ощущениями, — это древний импульс. Платон размышлял, не подобно ли то, что мы воспринимаем как реальность, теням, отбрасываемым на стены пещеры из мира, доступа в который нам никогда не обрести. Иммануил Кант утверждал, что если и существует некая «вещь в себе» (Ding-an-sich), лежащая в основе явлений, мы никогда не сможем её познать. Даже если такие философские головоломки в конечном счете неразрешимы, они тем не менее могут сослужить хорошую службу, побуждая нас подвергнуть сомнению собственные предпосылки и предубеждения.

Но до тех пор, пока не удастся показать, что разграничение между тем, что мы испытываем, и тем, что «реально», ведет к ощутимым различиям в наших наблюдениях или поступках, оно никак существенно не меняет нашего представления о реальности. Столкнувшись с аргументом философа епископа Беркли о том, что мир — всего лишь иллюзия, экспрессивный английский писатель XVIII века Сэмюэл Джонсон, как известно, воскликнул: «Я опровергаю это так!» — и пнул ногой камень. Это ничего не доказало. Но реакция была верной.

Точно так же, если вы склонны полагать, будто мы живем в симуляции, это вовсе не означает, что ваше сознание — лишь порожденная компьютером иллюзия. Оно остается абсолютно реальным; просто конечный физический субстрат, в котором оно проявляется, оказывается не тем, о котором вы думали. Возражение здесь, говоря философским языком, носит не онтологический, а эпистемологический характер: мы по-прежнему мыслим и существуем, но заблуждаемся относительно того, как именно это происходит. Вот почему я рекомендую относиться к такому сценарию максимально спокойно. Конечно, нас могут отключить в любой момент — так что да, наслаждайтесь жизнью, но не просто ради того, чтобы развлекать и отвлекать наших гипотетических (и якобы капризных) инопланетных кукловодов.

Мозги в космосе

Вызовы, которые физика бросает картезианской уверенности в собственном «я», на этом не заканчиваются. Современная космология допускает возможность того, что Вселенная может быть бесконечной как в пространстве, так и во времени (эти понятия вполне совместимы с происхождением в результате Большого взрыва), или, по крайней мере, столь огромной в обоих отношениях, что разница между ними почти не важна. Если так, то сама концепция случайности становится проблематичной, поскольку даже самый маловероятный сценарий где-то и когда-то становится почти неизбежным. Представьте себе облако атомов и молекул — вроде тех, что пронизывают видимую Вселенную и из которых формируются звезды и галактики. Ничто в законах физики не исключает возможности того, что случайная флуктуация среди всех этих хаотично снующих атомов может на мгновение собрать их в точную копию вашего мозга — со строго той же конфигурацией всех атомов, какая есть у него прямо сейчас, возможно, даже вместе с его непосредственным окружением.* Если мы примем материалистическую точку зрения, согласно которой весь ваш сознательный опыт, ваши воспоминания и чувства закодированы в этой конкретной конфигурации частиц, такой мозг должен воображать, что он проживает в точности ту же жизнь и находится в той же среде, в которой вы пребываете сейчас, — включая восприятие всех остальных находящихся в ней «людей». Но все это — своего рода иллюзия, сотворенная из хаотично движущихся частиц, которая может вновь рассеяться в любой момент.* Иными словами, не только вы не существуете в том виде, в каком себе представляете, но и весь мир, и прошлое, которое, как вам кажется, вы знаете, тоже не существуют.

Эти гипотетические объекты известны как больцмановские мозги — в честь венского физика XIX века Людвига Больцмана, который стал первопроходцем в нашем понимании вероятностных характеристик случайных атомных конфигураций.

Проблема не только в том, что этот сценарий кажется возможным, но и в том, что логически он представляется подавляюще вероятным. Если Вселенная действительно близка к бесконечности, мы должны ожидать, что больцмановские мозги — несмотря на их астрономическую маловероятность в любой конкретный момент — будут значительно превосходить числом реальные, непрерывно существующие физические существа, коими мы себя считаем. Кажется гораздо более вероятным, что мы являемся больцмановским мозгом, нежели кем-то еще. Или, как выразился физик Шон Кэрролл, «нам приходится столкнуться с перспективой того, что наша ведущая космологическая модель, тщательно выстроенная так, чтобы соответствовать множеству астрономических наблюдений и нашему нынешнему пониманию законов физики, на самом деле предсказывает абсурд».

Единого мнения о том, насколько серьезно следует относиться к этой возможности, нет, хотя наша интуиция, вероятно, весьма громко требует считать её скорее какой-то причудливой лазейкой в наших физических теориях, нежели правдоподобным описанием положения вещей. Недостаточно просто сказать, что всё это явно ощущается иначе; Кэрролл представляет этот спор примерно так:

Боб: Но всё, что я знаю, чувствую и думаю о мире, — это именно то, чего я ожидал бы, будь я обычным наблюдателем, возникшим в результате низкоэнтропийного Большого взрыва,* и ничто из того, что я воспринимаю, не похоже на то, чего я ожидал бы, будь я случайной флуктуацией.

Элис: Но в случайно флуктуирующей Вселенной подавляющее большинство тех, кто сказал бы в точности то же самое, на самом деле являются случайными флуктуациями.

Более сильное возражение, по словам Кэрролла, заключается в том, что мало смысла верить в аргументы в пользу нашего вероятного существования в качестве больцмановских мозгов, если эти аргументы опираются на законы физики, которые те же самые случайные флуктуации только что вложили в наш разум. Все эти рассуждения становятся «когнитивно неустойчивым». «Если вы логическим путем приходите к убеждению, что живете в такой Вселенной, — говорит Кэрролл, — вам придется признать, что у вас нет никаких оснований доверять собственным рассуждениям».

Убедительно ли для вас это рассуждение — вопрос вкуса. Лично для меня да, и примерно по той же причине, по которой, как мне кажется, мы можем игнорировать пресловутую «иллюзорность» разума, навеянную хоть демоном Декарта, хоть идеей о том, что мы живем в симуляции. Только лишь потому, что сценарий можно логически сформулировать, он не становится разумным. Идеи, которые ровным счетом ничего не меняют в том, как мы должны мыслить или чувствовать или чего ожидать от наблюдений за миром, метафизичны настолько, что это выводит их за рамки присвоения или неприсвоения им ярлыка «истины».

Божественный разум

Безусловно, любопытно наблюдать в «гипотезе симуляции», как мнимые рационалисты используют аргументы правдоподобия, основанные на инопланетянах и технологиях, чтобы воссоздать идею о том, что мы и всё, что мы знаем, — творение некоего Создателя, находящегося вовне. Но мы не должны удивляться тому, что под маской науки вновь заявляет о себе фундаментально религиозный порыв, как не должны удивляться и тому, что старые философские проблемы приспосабливаются под нужды нашего светского технологического века. Бестелесные и переселяющиеся «души», космогонические боги, силы, действующие за завесой опыта, — всё это древние мифы о разуме, и науке их не изгнать. Я не хочу показаться пренебрежительным — просто это происходит гораздо чаще, чем можно подумать.

Итак, давайте пойдем до конца. Ведь в конце концов, если наше Пространство возможных разумов претендует на то, чтобы быть исчерпывающим и всеобъемлющим, оно непременно должно включать в себя самый неуловимый разум из всех: Разум Бога. Представление о Боге дает нам, пожалуй, самый глубокий исторический пример того, как люди пытались помыслить разум, отличный от нашего собственного, — и насколько трудным это для них оказалось.

Христианские теологи издавна предостерегали от гордыни предположений о познаваемости Бога, но тщетно. Обывательское воображение, похоже, твердо намерено персонифицировать Его, наделить Его полом, телом, характером (ревнивым и властным, если судить по Ветхому Завету, вселюбящим — если внимать Новому), целями, надеждами и планами. (И почему-то бородой.)

Нам кажется, мы знаем этого Бога. «Для разных людей Бог предстает разным, — пишут психологи Дэниел Вегнер и Курт Грей, — но для всех них Он — разум». Как вы, возможно, помните, Бог фигурировал в их Клубе разумов: группе существ и явлений, которым люди приписывают разумность, характеризующуюся «субъективным опытом» и «субъектностью» (здесь). Вегнер и Грей обнаружили, что люди склонны верить, будто Бог умеет мыслить и чувствовать, но хотя он знает больше всех остальных, он не испытывает таких эмоций, как смущение и вожделение. В их схеме он воспринимается как почти лишенный субъективного опыта — для Бога вещи не «ощущаются определенным образом» — но при этом не имеющий равных в субъектности, чего и следовало ожидать от предположительно всемогущего существа. (Тот факт, что схожие характеристики — низкий субъективный опыт и высокая субъектность — приписываются также крупным корпорациям вроде Google, должен заставить нас задуматься.)

Эти представления о Разуме Бога, конечно, ничего не говорят нам о том, каков он на самом деле, если подобная сущность вообще существует. И здесь мне придется испортить всё удовольствие и сказать, что нет особого смысла расспрашивать о «реальном» (в отличие от обывательского) Разуме Бога, если только вы не готовы отнестись к этому вопросу серьезно. Можно развлечься, анализируя мотивы антропоморфного бога, который столь несправедливо обходится с Авраамом и Иовом или столь ревниво относится к своим соперникам в Ветхом Завете*. Или мы могли бы попытаться провести психоанализ на основе следов, которые Бог, как иногда считается, оставил в математическом выражении физических законов, или на основе его «непомерной любви к жукам», как гласит знаменитое изречение Дж. Б. С. Холдейна. Но это было бы банально, поскольку не имеет никакого отношения к подлинной концепции Бога, которую формулировали глубочайшие теологи монотеистических (и даже некоторых политеистических) верований. Если мы хотим говорить о том, что может означать Разум Бога, мы должны относиться к этому столь же уважительно, как и к обсуждению дарвиновской эволюции — то есть рассматривать то, что думают об этом настоящие эксперты, и не обращать внимания на обывательские заблуждения, какими бы распространенными они ни были.

Рисунок 8.1. Положение Бога в Клубе разумов.

Для этого философ и религиовед Дэвид Бентли Харт рекомендует проводить различие между Богом и богами. Последние — такие как греческий пантеон олимпийцев, боги Вальхаллы или древние ведические божества вроде Индры и Агни — являются сверхъестественными существами, которые отличаются от нас в основном лишь наличием сверхспособностей. То есть они представляют собой действующих субъектов, существующих во времени в рамках причинно-следственных связей: они вызывают те или иные события, пусть и обладая гораздо большим могуществом, чем доступно нам.

Даже «Бог», которого в христианстве часто изображают как ремесленника, создавшего мир (Рисунок 8.2), — всего лишь один из таких богов. Харт называет эту сущность демиургом — творцом и не более того; он, к примеру, описывается вылепливающим Адама из глины, подобно тому как китайская богиня Нюйва создавала людей из грязи, чтобы разогнать свое одиночество. Демиург — это всего лишь репрезентация; он не является тем высшим Богом, о котором святой Августин писал: «Если ты понимаешь это, то это не Бог». Это невыразимое, непостижимое присутствие, которое обычно (и не только в христианской традиции) описывается через отрицания: как то, чем Он не является. И Он не является, по словам Харта,

ни в одной из великих теистических традиций просто неким разумным деятелем, внешним по отношению к порядку физической вселенной, который навязывает некий замысел инертному и лишенному разума материальному порядку. Он не является каким-то обособленным существом где-то там, парящим в великом запределье и творящим природу в соответствии с рациональными законами, от которых сам же и зависит.

Для некоторых «новых атеистов» и прочих критиков религии это крайне неудобно, поскольку такого бога легко опровергнуть. Но дело в том — и именно здесь многие атеисты и убежденные материалисты кричат: «Нарушение правил!» — что истинного Бога невозможно объять, описать или постичь. Мы вообще не можем говорить о Ней (в приписывании Богу пола нет никакого смысла, так что давайте просто чередовать местоимения) как о некоем существе. У этого Бога нет ни замысла, ни личности, ни прошлого, ни будущего, ни местоположения. Он — источник всего сущего.

На этом моменте некоторые верующие могут согласно закивать головой, тогда как неверующие — прийти в уныние от подобного мистицизма. Решайте сами (хотя вы, скорее всего, уже давно всё для себя решили). Но, пожалуй, справедливо будет сказать, что у этой концепции неизреченного Бога есть как минимум веское основание: ведь Она берется в качестве ответа на вопрос, на который наука ответить не способна, — почему существует нечто, а не ничто. Этот Бог — источник самого бытия.

Конечно, некоторые действительно утверждают, будто существует научное объяснение тому, почему есть «нечто, а не ничто», — по крайней мере, одна научно-популярная книга прямо в своем названии обещает ответить на этот вопрос. Но никакая научная теория никогда не сможет этого сделать, потому что в случае с подлинным ничто (что, само собой разумеется, не требует объяснений) вообще нет ничего, с чем можно было бы работать, — ни уравнений, ни законов, ни даже случайных квантовых флуктуаций. Эту пропасть, если признать ее честно, невозможно преодолеть ни одной научной теорией, поскольку наука для этого просто не предназначена: она, как минимум, уже предполагает существование. Я не вижу, как наука могла бы когда-либо выйти за рамки этой проблемы*, и уж точно не хочу притворяться, будто на данном этапе она представляет собой что-то иное, нежели тайну.

Рисунок 8.2. Бог-Творец? Или же этот образ «божественного ремесленника» — всего лишь грубый демиург?

Религиозный ответ состоит в том, чтобы сделать этот источник бытия Богом. Кто-то скажет, что это тривиальный ответ — просто заполнение пустоты именем. Более глубокий взгляд, как мне кажется, по крайней мере признает существование этой пропасти и то, что она была как-то преодолена. В таком случае, если мы хотим задаться вопросом о Разуме Бога, нам нужно начать именно отсюда.

Кажется, это дает нам не так уж много зацепок. Этот Бог должен быть — для этого есть веские основания, если согласиться с посылом, — единой, неделимой сущностью бытия, у которой нет никаких реальных атрибутов, о которых можно было бы говорить. Ничто не может воздействовать на Нее, влиять на Нее или менять Ее. Она вечна, как вечен и Ее акт сотворения мира. Наша физическая вселенная, конечно, разворачивается во времени и пространстве, но ее сущностное бытие находится за пределами этих понятий. В каком-то смысле, как полагает Харт, убежденность некоторых ученых в том, что Вселенная возникает из чистых математических законов — что основой существования является математика, а не материя, — наделяет эти законы свойствами, гораздо более близкими к тому, что теологи назвали бы «Разумом Бога». Стивен Хокинг, как известно, сделал нечто подобное в конце «Краткой истории времени», предположив, что если бы мы знали эти фундаментальные законы природы, то познали бы и «Разум Бога».

Слишком уж много толкований было посвящено этому примеру эффектного, но поверхностного риторического приема, к которому Хокинг прибег ради привлечения внимания. (Хокинг, как известно, не отличался терпением к любой вере в Бога, включая религиозность своей первой жены Джейн.) Его утверждение содержит в себе философскую категориальную ошибку. Если бы такая вещь, как Разум Бога, существовала, говорит Харт, это не было бы чем-то, во что мы могли бы заглянуть и обнаружить там космологические уравнения, квантовую механику или теорию струн. Если бы это было так, нам пришлось бы спросить: «Что сделало Разум Бога именно таким?», и тогда мы отправились бы на поиски еще более масштабного ответа. Бог, к которому с некоторой долей сатиры взывает убежденный атеист Хокинг, — это тот самый ремесленник-демиург, переосмысленный в образе (какой сюрприз!) физика.

Нет, мы не можем ссылаться на Разум Бога, чтобы объяснить, почему вещи устроены именно так («О, это потому, что Он так мыслит»), а можем лишь в ответ на сам факт того, что они вообще существуют хоть в каком-то виде. Иными словами, вопрос «Почему существует нечто, а не ничто?» не имеет и не может иметь причинно-следственного ответа. Бог — это «чистая умопостигаемость», утверждает Харт, и если можно сказать, что у Нее есть Разум, то он воплощает в себе «глубочайшую истину разума и самую универсальную истину бытия».

Лично я считаю, что если мы останемся верны этому образу Бога, каким его представляют богословы, то вообще теряет смысл рассуждать о божественном разуме. Это понятие существует совершенно отдельно от того представления о разуме, которое я рассматриваю в этой книге. Мы не можем ничего вообразить или сказать о том, «каково это» — быть таким Богом, или о том, каковы Его цели и намерения. Такой Бог попросту не нуждается в разуме (как и в чем бы то ни было еще), и в той мере, в какой Она вообще что-либо «делает» (помимо, разумеется, всего сущего), Она не делает того, что обычно делают разумы. Такого Бога так же невозможно поместить в Пространство возможных разумов, как и в само пространство и время. В таком случае понятие разума служит не для того, чтобы помочь нам постичь Бога, а скорее для раскрытия иного смысла фразы «Бог — это не то». Лично мне этот Бог не нужен, но нельзя отрицать: стоит признать реальность вопросов, побуждающих теологов постулировать его существование, как Его уже не получается высмеивать так же легко, как того старика с молниями, собирающего души для своего царства. Бог глубочайших традиций теистических верований — это не «объяснение» чего-либо, не заплатка на прорехах в рассуждениях и даже не сущность, «существующая» в том же смысле, что мы или звезды, — а скорее сама суть существования, на которой строятся любые логические утверждения.

Вера в Бога обычно сопровождается верой в то, что весьма озадачивающе называют «жизнью после смерти», — хотя полезнее было бы назвать это «разумом после смерти». Как я уже отмечал ранее, это очередной пример картезианского дуализма, постулирующего нематериальный разум, который можно назвать лишь сверхъестественным.

«Клуб разумов» Вегнера и Грея в каком-то смысле нашел место и для этого. В него вошли «мертвые люди» (см. здесь), которым участники опроса приписывали некоторую долю как «субъективного опыта» (способности чувствовать), так и «субъектности» (способности действовать). У нас нет доказательств ни того, ни другого — ровно так же, как нет доказательств существования божеств. Один из вариантов интерпретации результатов состоит в том, что они отражают укоренившуюся в культуре веру в призраков, духов или души: призраки, например, традиционно считаются способными являться живым и, возможно, общаться с ними, а полтергейсты — влиять на физический мир. Но можно перевернуть эту формулировку и сказать, что, возможно, эти сверхъестественные сущности — лишь способ выразить наши интуитивные представления о разумах после смерти, то есть тот факт, что мы не можем полностью их отпустить. «На самом деле может быть невозможно представить себя мертвым», — утверждают Вегнер и Грей. По сути, это тавтологичное заявление, поскольку одно из определений смерти заключается в том, что само «я» перестает существовать. Кажется вполне возможным представить мир без нас: вообразить, скажем, Древний Египет или поселения на Марсе. Но мы не можем представить эти вещи, не воображая одновременно их восприятие: я вызываю в памяти картины строительства пирамид или фантастические рисунки колоний на Красной планете. Фактически мы изобретаем новый разум, посредством которого и происходят эти акты воображения.

Это перекликается со старой поговоркой о дереве, падающем в лесу, где некому услышать его падение. И на самом деле звука в этом случае действительно не существует, если под звуком мы понимаем не акустические колебания воздуха, а то воздействие, которое они оказывают на слуховую систему. Абсолютно глухой человек тоже не слышит звука падающего дерева — и не потому, что ему не удается его услышать, а потому, что никакого звука на самом деле не возникает.

Проблема того, что происходит после нашей смерти — или до нашего рождения, — с этой точки зрения весьма серьезна, поскольку возникает ощущение, что в этих случаях наше отсутствие на сцене означает, что для нас не возникает никакой реальности. Разум — это театр всей нашей реальности. Конечно, это не означает, что строительство Великих пирамид «не происходило», раз мы не присутствовали при этом. Скорее, это указывает на фундаментальное несоответствие между нашим неизбежным солипсизмом и тем, как развивается Вселенная. Мы знаем (если согласиться с тем, что мы не больцмановские мозги, не компьютерные симуляции и не жертвы обмана демона Декарта), что события происходили и происходят постоянно без нашего участия; но чтобы по-настоящему это осмыслить, мы должны вырвать свой разум из его бренной оболочки и отправить его куда-то вовне. И все же всё, что нам известно о возникновении разума, делает подобное развоплощение невозможным. В таком случае нет не только материи, из которой можно было бы соткать разум, но и самого понимания того, что разум вообще мог бы означать.

Вера в души, в разумы, сохраняющиеся после смерти и вне тела, кажется совершенно естественной. Вероятно, отчасти это служит утешением перед лицом конечности нашей жизни — именно поэтому мы издревле стремились к телесному бессмертию, а сегодня тешим себя (по крайней мере, некоторые из нас) иллюзией, что наш разум можно загрузить на более долговечные аппаратные носители. Но, похоже, это также неизбежная, необходимая и адаптивная черта человека (как минимум): выстраивать ментальные миры, выходящие за рамки того, что сообщают нам органы чувств, и становящиеся частью нашего когнитивного аппарата прогнозирования и понимания. Мы хотим овеществить разум. И это, в самом буквальном смысле, акт веры.