Проверка длилась неделю. Меня допрашивали, проверяли, сверяли показания с теми, кто был в том бою. Потом, видимо, Хмурый сказал слово, и меня отпустили.

Вернулся в строй. Пацаны рады, но смотрят странно. Я для них – тот же, но другой. Не поймут они. Им не объяснишь.

Я и сам не понимаю.

Всё время вспоминаю тот мир. Егорыча, Серёгу, Михала, Саню. Лену. Её взгляд перед тем, как всё оборвалось.

Цыганкова вспоминаю. Жив ли он там? Выжил? Дошёл до Берлина?

Группа моя, здешняя, пытается меня растормошить. Гвоздь шутит, Малой травит байки, Костя зовёт в карты играть. А я сижу, смотрю в стену и думаю о том, что там я был нужен. А здесь?

Здесь тоже нужен. Но по-другому.