Белый свет.

Я моргаю. Глаза режет, но привыкаю.

Вокруг – лес. Зелёный, летний. Пахнет хвоей, травой, солнцем. Где-то рядом стреляют. Очереди, короткие, знакомые. Наши. Современные.

2026-й.

Я смотрю на себя. Форма та, старая, современная, с шевронами ГРУ. В руках – автомат, тот самый, из которого стрелял до взрыва. Рядом – мои. Пацаны. Гвоздь, Малой, Костя, Вадим Сергеевич, Хмурый.

– Химик! – орёт Гвоздь.

Бой.

Я врываюсь в него как в прошлую жизнь. Тело помнит всё. Автомат работает, пули свистят мимо, я бегу, падаю, встаю, стреляю. Кто-то орёт, кто-то падает рядом, кто-то прикрывает.

Я быстро включаюсь в работу.

Держу сектор, насыпаю по площадям.

Всё как тогда. Только тогда было в 41-м. А сейчас в 26-м.

Потом тишина.

Бой кончился.

Я стою, смотрю на своих. Шмель, Гвоздь, Малой, Костя, Вадим Сергеевич. Все живы. Смотрят на меня как на привидение.

– Химик? – Гвоздь подходит, трогает за плечо, будто проверяет, настоящий ли. – Ты где был? Три месяца, блядь, без вести пропавший! Мы тебя похоронили уже!

Я смотрю на него и не знаю, что сказать. В голове – Егорыч, Серёга, Михал, Саня, Лена. Их лица. Их голоса.

– Прятался, – говорю. – В лесу. Контузило. Болел. Сам лечился. Время быстро прошло.

Они смотрят. Не верят. Но и не спорят. На войне всякое бывает.

– Ладно, – Хмурый подходит, хлопает по плечу. – Главное, живой. Иди в штаб, доложишься. Потом разберёмся.

Иду.

В штабе офицер, незнакомый, листает бумаги. Смотрит на меня, сверяется со списком.

– Громов, три месяца в розыске. Где был?

– В лесу. Контуженный. Выживал.

Он смотрит долго. Потом кивает.

– Проверим. Пока – в казарму. Не высовывайся.

Выхожу. Стою, курю. Смотрю на небо.

Друзья из 41-го. Лена. Пацаны. Всё это было. Или не было?

Было. Я знаю.