Очнулся я не сразу. Сознание возвращалось кусками – как будто кто-то переключал каналы в разбитом телевизоре.

Сначала – звук. Какой-то далёкий гул, потом ближе, потом сквозь него пробились голоса. Потом – запах. Странный, незнакомый. Медицина, йод, кровь, но не та, к которой я привык в поле. Здесь было чище, что ли.

Потом – боль. Вся. Голова гудела, как трансформатор, руки будто выкручивали, в ушах звенело, но уже тише, чем в окопе.

Я попробовал открыть глаза. Получилось не сразу – веки будто свинцом налили. Но открыл.

Надо мной – брезентовый потолок. Палатка. Медицинская.

– Очухался? – голос справа.

Повернул голову. Рядом на таких же носилках лежал мужик, весь перемотанный, одна нога в лубке, рука на перевязи. Лицо знакомое – вроде из нашей роты, но не из тех, с кем я в бой шёл.

– Где я? – спросил я. Голос сел, пришлось прочищать горло.

– В госпитале, – ответил он. – Полевом. Нас сюда свозили после того, как село взяли. Ты когда отрубился, тебя свои дотащили до траншеи, а потом санитары подобрали.

Я попытался вспомнить. Обрывки: окоп, граната, пленный, пулемёт, самолёт… А дальше – темнота.

– Долго я?

– Часов пять, наверное. Тебя контузило хорошо. Ты когда в траншее лёг, тебя минут двадцать тормошили – никак. Потом пульс проверили – живой, значит, тащить можно.