Три месяца прошли с того дня на балконе, девяносто два дня, если считать точно, а я считал, потому что в прошлой жизни привычка вести учёт рабочего времени въелась в мозг глубже любой корпоративной этики. Избавиться от неё не помогли ни магия, ни смена мира.

Девяносто два дня с того момента, когда я стоял на балконе Башни Двенадцати Светил и смотрел, как первый за тысячелетия дождь падает на площадь имперской столицы, а люди внизу задирали головы, подставляя ладони каплям, не понимая, что это, откуда и зачем.

За девяносто два дня мир изменился. Не до неузнаваемости, потому что тысячелетия засухи не стираются за три месяца, но перемены были видны невооружённым глазом, и чем дальше на север от бывших Мёртвых Земель, тем заметнее.

Настоящих полноводных рек, с берегами и течением, континент пока не дождался, и до них оставались месяцы, а может годы. Зато появились ручьи. Тонкие упрямые ниточки воды, пробивавшиеся из-под земли в тех местах, где тысячелетия назад текли реки.

И пробивались они не случайно, а точно по линиям древних русел, потому что машина в подземном комплексе, даже остановленная и лишённая оператора, возвращала воду по тем путям, которыми вода когда-то уходила. Система работала в обратном направлении, медленно и методично, и песок вдоль невидимых подземных каналов темнел полосами, пропитываясь влагой. Полосы эти, если смотреть сверху, складывались в карту, которую не рисовал ни один картограф. Карту мира, каким он был до того, как двенадцать стариков нажали кнопку «забрать».

На севере, там, где Мёртвые Земли переходили в предгорья, появилась первая трава. Не буйная зелёная поросль, пока всего лишь жалкие бледные пучки, торчащие из потемневшего песка, но кочевники, увидевшие их, падали на колени и плакали, потому что ни один из ныне живущих за всю жизнь не видел травы, растущей из земли, а не торчащей из горшка в чьём-нибудь кабинете.

Караваны с водой, служившей основой торговли и самым ходовым товаром Пустыни, стремительно теряли рентабельность. Контрабандисты, десятилетиями наживавшиеся на дефиците влаги, уже переквалифицировались: кто в речных перевозчиков, сооружая лёгкие плоты и ожидая, когда ручьи наберут глубину и ширину, кто в строителей, потому что города, веками экономившие каждый кирпич, вдруг обнаружили, что можно месить глину, не разбавляя её слезами.

Империя, лишённая руководства, не рухнула, но осела, и трещины расползлись по всей конструкции. Города, которые держались на страхе перед Советом Двенадцати, обнаружили, что бояться больше некого, и каждый решал для себя, что делать с внезапной свободой.

Одни объявили независимость, другие сбились в союзы. Немало городов продолжали по инерции выполнять имперские приказы, которые никто не отдавал. Бюрократическая машина работала на холостом ходу, чиновники штамповали указы за подписью Императора, чьё мумифицированное тело всё ещё лежало в зале Совета, скалясь белоснежными зубами в треснувшее стекло, и никто пока не набрался смелости вскрыть зал и обнаружить, что произошло внутри.

Порт-Каракум, вопреки всему, выжил. И город в каньоне, который имперцы пытались сжечь дотла в ту ночь, когда погибла Марта, защищая свою крепость до последнего вздоха, поднялся из руин быстрее, чем я мог даже надеяться.

Каньон притягивал влагу, ручей на дне ущелья, который и прежде кормил и поил город, набрал силу и разлился вдвое шире. Порт-Каракум, получивший воду в избытке впервые за всю свою историю, рос и отстраивался с жадностью, которую может оценить только тот, кому довелось пережить пожарище, а затем увидеть возможность возродить родной дом на пепелище.

Рагнар остался там, и капитан «Безжалостного», пират и изгнанник, которого империя приговорила к повешению, занял место Марты в Совете Капитанов, потому что место это не могло пустовать, а Рагнар, сам того не желая, оказался единственным кандидатом, которого уважали и пираты, и торговцы, а кочевники, обычно не признающие чужаков, приняли его без споров.

Совет единогласно выбрал его канцлером Союза Свободных Городов — нового объединения, в которое вошли Порт-Каракум, три бывших имперских форпоста на юге и полдюжины кочевых племён, решивших, что осёдлая жизнь рядом с водой выглядит привлекательнее вечного скитания по песку. Других кандидатов не рассматривали. В мире, где вчерашние враги учатся сидеть за одним столом, человек, которому доверяют все стороны, ценится дороже золота и кристаллов.

Старый пират принял должность молча, без речей и без торжественных церемоний. Просто сел в кресло Марты, положил железную руку на стол и произнёс одну фразу, которую мне потом пересказали трое разных людей в трёх разных интерпретациях, но суть сводилась к следующему: «Она хотела, чтобы этот город стоял. Он будет стоять».

Так кресло Марты стало креслом Рагнара, и я знал, что старый капитан будет сидеть в нём столь же крепко, как стоял у штурвала, потому что Рагнар из породы людей, которые врастают в место и становятся его частью.

Когда-то давно, в офисной жизни у нас был финансовый директор, который двадцать три года просидел за одним столом, и стол под ним прогнулся на полтора сантиметра, и никто не мог себе представить этот кабинет без этого человека, а этого человека без этого кабинета. Рагнар и Порт-Каракум срослись примерно так же, только вместо офисного стола был каньон, а вместо финансовых отчётов — выживание целого региона.

Эмир открыл торговую гильдию в Порт-Каракуме, и отсутствие одной кисти нисколько не мешало ему считать деньги, заключать контракты и обаять каждого купца, проходящего через каньон. Авантюрист вдруг обнаружил, что легальная торговля приносит не меньше денег, чем нелегальная, зато не требует спать вполглаза и держать ифритский клинок под подушкой. Впрочем, клинок под подушкой он всё равно держал, потому что привычки наёмника не вытравишь бухгалтерией.

Когда я виделся с ним в последний раз, Эмир восседал за конторкой, заваленной накладными, и орудовал счётами единственной рукой с ловкостью, которой позавидовал бы любой банковский клерк, а ифритский клинок стоял у стены, прислонённый к бочке с вином, и источал знакомое жаркое марево, от которого накладные по краям слегка подрумянились.

А вот Сульфур правил. По-настоящему, и это обстоятельство до сих пор вызывает у меня лёгкое головокружение. Лучник с манией величия наконец-то получил в своё распоряжение реальную территорию.

Территория эта представляла собой крошечную деревню из десяти домов на краю бывшей Пустоши, которую Сульфур нарёк Сульфурградом и провозгласил столицей будущей империи. Жители, полсотни человек, терпели его, потому что Сульфур действительно защищал деревню от всего, что могло ей угрожать: от бандитов и песчаных тварей.

Бродячие демоны, которых развал империи выпустил из-под контроля, тоже обходили Сульфурград стороной. А ещё лучник рассказывал истории. По вечерам жители собирались у костра, и Сульфур вещал о подвигах Великого Сульфура, и подвиги эти, при всём чудовищном преувеличении, содержали достаточно правды, чтобы слушатели открывали рты и просили продолжения.

Десять домов в песке, костёр, да босоногий лучник, который наконец-то обрёл аудиторию, готовую его слушать. И кажется, впервые в жизни был по-настоящему счастлив, хотя признать это вслух Сульфур не согласился бы даже под пыткой.

Зато Александр Сергеевич Ветров, бывший менеджер среднего звена, нынешний маг Воды с пятью запечатанными сущностями и послужным списком, от которого кадровик любой армии получил бы инфаркт, по-прежнему находился в розыске.

И вот это обстоятельство заслуживает отдельного пояснения, потому что для человека, вернувшего воду целому континенту, уничтожившего Совет Двенадцати и разогнавшего имперский флот, статус «разыскивается» выглядит, мягко говоря, нелогично.

Дело в том, что я не захотел власти. Когда мы стояли на балконе Башни и дождь барабанил по крышам Москвы, а площадь внизу была полна людей, ждущих объяснений, я мог спуститься, произнести речь, назвать себя новым правителем и занять кресло в зале, где ещё пахло горелой плотью и оплавленным металлом.

Рагнар именно это и предлагал, причём очень убедительно и с весомой аргументацией. Эмир поддерживал и настаивал. Кашкай утверждал, что духи одобряют единогласно. Сульфур уже начал сочинять тронную речь от своего имени, но был вовремя остановлен подзатыльником.

А я… отказался, потому что в прошлой жизни уже видел, что происходит с людьми, получившими власть, которую не умеют удержать: они становятся заложниками системы, которую сами создали, и рано или поздно система пожирает их.

Я менеджер, а не император, и разница между двумя этими должностями примерно такая же, как между человеком, который ведёт бюджет домашнего хозяйства, и человеком, который управляет государственным долгом. Навыки похожи, только вот масштаб последствий при ошибке отличается на несколько порядков.

Мы ушли из Москвы через сутки, оставив город в руках стихийно сформировавшегося городского совета из старейшин торговых гильдий и бывших чиновников среднего звена. Империя осталась без головы, и десятки мелких голов полезли из щелей, каждая со своим планом и своим пониманием справедливости.

Хаос, безусловно. Но хаос живой и способный к самоорганизации, в отличие от мёртвого порядка, при котором двенадцать бессмертных стариков пили жизнь из целого континента.

Мне же оставались ещё дела поинтереснее. Например, выяснить, как мой прежний мир соотносится, а главное — сообщается со здешним, уже не Пустынным, но всё равно абсолютно иным. Отследить механизм перемещения — не для того, чтобы вернуться, чтобы понять. А может, и на родину смотаться — так, просто на посмотреть? Да ещё выяснить, что там такое случилось с матушкой Кашкая, оставившей ему на память только брелок с маркой «Ниссан» и голоса духов…

И, кстати, надо ещё как-то организовать свидание Гелиоса с той неприветливой лекаркой Лерой — вот о чём я совсем позабыл. И пусть у меня сложилось о ней довольно двоякое впечатление — но обещал же, значит придётся где-то эту Леру искать, но где?

А мой собственный розыск объяснялся просто: бывшие имперские чиновники, оставшиеся без хозяев, цеплялись за прежние ориентировки, потому что отменить их было некому, а составлять новые никто не догадался.

В результате ориентировки на Александра Ветрова, демонолога и государственного преступника, по-прежнему висели на досках объявлений от Москвы до южных предгорий, и местная стража, не разобравшаяся в политической обстановке, время от времени пыталась меня задержать, что превращало любую прогулку по городу в увлекательное мероприятие с элементами лёгкой атлетики.

Сейчас мы с Гелиосом шли по узкой улице торгового городка Серов, который до недавних пор был заштатным перевалочным пунктом для караванов, а теперь, оказавшись на пересечении двух новорождённых ручьёв, раздулся втрое и гудел от торговцев и переселенцев.

Улица была запружена повозками, верблюды ревели, ослики упирались, и воздух пах свежей глиной, навозом и чем-то неуловимо новым, чему я не сразу подобрал определение, а когда подобрал, остановился на секунду, вдыхая полной грудью. Влажной землёй. Запах этот, немыслимый ещё полгода назад в любом городе Пустоши, стал частью фона, нормой, обыденностью, к которой люди привыкали с поразительной скоростью, потому что человек привыкает к хорошему гораздо быстрее, чем к плохому.

Гелиос шагал рядом, засунув руки за пояс и низко надвинув капюшон, под которым белели коротко стриженные волосы и виднелся знакомый шрам от глаза до рта. Бывший паладин носил дорожный плащ поверх лёгкой кольчуги, меч висел на левом бедре, и вся его фигура излучала ровное недовольство, которое у Гелиоса было чем-то вроде фонового состояния, не включаемого и не выключаемого, а просто присутствующего, вроде гула кристаллов Ветра в работающем двигателе.

— Вот же ты идиот, Ветров, — обронил паладин, перешагивая через лужу, образовавшуюся посреди немощёной улицы. Фраза прозвучала не с раздражением и не с укором, а с чем-то напоминающим философскую усталость человека, который смирился с устройством мироздания, но не одобряет его.

— Опять? — я покосился на него. — Ты уже третий раз за сегодня это повторяешь. У тебя что, годовой план по оскорблениям?

— Мог бы сейчас лежать во дворце, — Гелиос кивнул куда-то в сторону горизонта, подразумевая, по всей видимости, далёкую Москву с её Башней Двенадцати Светил и пустующим троном. — С наложницами, блюдом фруктов и вином. На шёлковых подушках, в тепле и безопасности. А вместо этого шляешься по городам, скрываясь от стражи, которая тебя же и ищет по ориентировкам, которые ты же мог отменить одним росчерком пера, если бы не был упрямым ослом.

— В таком случае я не смог бы наслаждаться твоим нытьём, святоша, — я обогнул повозку, нагруженную мешками с глиной, и нырнул в боковой переулок, потому что на перекрёстке маячил стражник в помятом имперском нагруднике, и рисковать не хотелось. — А твоё нытьё, должен признать, обогащает мою жизнь куда эффективнее любых фруктов.

Гелиос фыркнул, и в этом коротком звуке уместились двенадцать лет паладинской службы, полгода скитаний по Пустоши, битва с Советом Двенадцати и три месяца бродяжничества в компании человека, который мог стать императором, но предпочёл остаться бездомным бродягой.

— Нытьё, — повторил паладин, находя слово неудовлетворительным. — Я не ною. Я констатирую очевидное. Ты изменил мир, Ветров. Вернул воду, уничтожил Совет, развалил империю. Любой на твоём месте использовал бы это, чтобы обеспечить себе спокойную жизнь. А ты бегаешь от стражи в городке, название которого забудешь через неделю.

— Серов, — подсказал я.

— Что?

— Городок называется Серов. И я его не забуду, потому что здесь отличные лепёшки с бараниной на рынке, если нас не арестуют до обеда.

Гелиос посмотрел на меня, и в серых глазах его промелькнуло нечто, что я за месяцы совместных скитаний научился расшифровывать: не раздражение и не злость, а нечто среднее между усталым пониманием и желанием дать мне подзатыльник. Паладин так и не научился выражать тёплые чувства иначе, чем через ворчание, и я его за это не винил, потому что двенадцать лет в Ордене, где проявление эмоций считалось слабостью, оставляют след поглубже любого шрама.

— Лепёшки, — пробормотал Гелиос с интонацией, которая одинаково годилась для констатации и для приговора. — Ты свергнул империю и мечтаешь о лепёшках.

— О лепёшках с бараниной, — уточнил я. — Это принципиально.

Из кармана раздалось тихое «кули», и мокрая акулья морда высунулась наружу, сверкнув глазками-бусинками. Рыбёшка принюхалась к воздуху, пахнувшему влажной глиной и навозом, и спряталась обратно с видом существа, которое ожидало от жизни большего.

Мы свернули на торговую улицу, где между лавками и палатками толклись покупатели. Воздух гудел от голосов, ослиного рёва и стука молотков за углом. Серов рос, и рос он бестолково, без плана и без архитектора, методом хаотичной застройки, когда каждый строит где хочет и из чего попало.

В прошлой жизни я видел, что происходит с компанией, которая за полгода утраивает штат без перестройки процессов: хаос, дублирование функций и очередь в столовую на сорок минут. Здесь очередь была не в столовую, а к колодцу, хотя колодцы уже не являлись единственным источником воды — скорее, данью привычке, которая умирает медленнее, чем жажда.

За поворотом открылся рынок, шумный и пёстрый, и я уже высматривал лоток с лепёшками, когда из толпы вынырнула знакомая нескладная фигура в мешковатой одежде, с ожерельем из когтей и монет на шее и со спутанным «Гнездом Духов» на голове, которое за три месяца отросло и напоминало теперь не столько гнездо, сколько небольшой стог сена, пострадавший от урагана.

Увы, появление Кашкая было настолько же внезапным, насколько и предсказуемым так что я даже не удивился. Шаман по необъяснимым причинам оказывался именно там, где его меньше всего ожидали, и именно тогда, когда его присутствие обещало неприятности.

Три месяца назад он ушёл «по велению духов» на юг, обещав вернуться «когда духи велят», и с тех пор о нём не было ни слуху ни духу. Так что если какой-нибудь безумный летописец вдруг взялся бы записывать нашу историю, получился бы занятный каламбур, причём совершенно случайно.

Шаман подбежал к нам, и на лице его застыло выражение, которое я видел десятки раз и которое неизменно означало, что в ближайшие минуты наша жизнь существенно осложнится. Смесь вины и возбуждения, плохо скрываемый восторг от собственной находчивости, и глаза его перебегали с меня на Гелиоса и обратно, а руки прижимали к груди большой свёрток из грязно-белой ворсистой бараньей шкуры.

— Александр! — выпалил Кашкай, запыхавшись; ожерелье звенело при каждом слове, «гнездо» на голове раскачивалось. — По велению духов я честно выиграл вон у того картёжника баранью шкуру, и кажется, нам нужно скорее сваливать, так как…

Он не договорил. С дальнего конца рынка, из-за рядов с посудой и скобяными товарами, донёсся вопль, пробивший гомон торговли и ослиный рёв, и стук молотков, и крики зазывал. Вопль был один, но громкий и знакомый по интонации настолько, что нога моя дёрнулась сама по себе, готовая бежать, прежде чем мозг успел обработать информацию.

— СТРАЖА!!!

Гелиос посмотрел на меня. Я посмотрел на Гелиоса. Кашкай прижал шкуру к груди и попятился. Из кармана раздалось возмущённое «кули!».

Александр Сергеевич Ветров. Бывший менеджер среднего звена, нынешний маг Воды, спаситель континента и государственный преступник. Девяносто два дня свободы, и каждый из них заканчивается бегом.