Три контрольных пункта на пути к Залу Совета были пусты. Магическая охрана, которая должна была стоять на каждом из них, отсутствовала, и я догадывался почему: маги, охранявшие доступ к Двенадцати, получали приказы от правителей лично, а когда источник приказов превращается в дюжину головешек, система командования рассыпается.

Караульные помещения стояли открытыми, на столах в кружках остался давно остывший чай, а в одном из них догорала масляная лампа, забытая в спешке. Охрана, вероятно, ушла выяснять, что происходит, когда связь с Советом оборвалась, и теперь где-то в недрах башни бродила растерянная группа боевых магов, не знающих, кому подчиняться и что делать.

Может, кого-то из них и посетила уже рациональная мысль, что надо организовать хотя бы временное правление, вот только как это сделать, и как сообщить общественности о переменах — никто не знал. Потому что жизнь их к такому не готовила. Их учили служить, исполнять приказы и повеления… но не думать и не принимать решения.

Мы прошли через массивные двери и оказались в Зале Совета.

Запах ударил первым, и это был не тот запах, которого я ожидал, не дым и не гарь, а какой-то химический, едкий, одновременно сладковатый и кислый, запах обугленной плоти, смешанный с оплавленным металлом и пережжённым камнем. В прошлой жизни я однажды забыл выключить утюг и спалил рубашку, и запах горелой ткани потом держался в квартире трое суток. Здесь масштаб был другой, и желудок мой, переживший за последние полгода многое, всё-таки неприятно дёрнулся.

Зал был круглым, высоким, с куполом из полупрозрачного камня, через который утренний свет просачивался грязно-жёлтыми полосами, подсвечивая дым, не доконца ещё истаявший под сводом. Мрамор на полу потемнел от копоти, и двенадцать кресел, расставленных кольцом и развёрнутых спинками к центру, стояли на своих местах, как стояли столетиями, только содержимое их изменилось необратимо.

Двенадцать обугленных фигур скорчились в креслах и на полу, двенадцать почерневших остовов в остатках одежды, которая когда-то была цветами власти: алый, белый, золотой, серый, синий, и ещё семь оттенков, превратившихся в одинаковый пепельно-бурый.

Пустые чёрные глазницы смотрели в купол, руки застыли в судорожных позах, и на обугленных пальцах поблёскивали оплавленные перстни, впаянные в кость. Кристаллические резонаторы в спинках кресел были разбиты, осколки разлетелись вокруг каждого кресла так, что мелкая стеклянная крошка хрустела под подошвами.

Кашкай остановился на пороге и не пошёл дальше. Шаман побелел, прижал ладонь ко рту и попятился, бормоча что-то о духах, которые кричат так громко, что у него закладывает уши, потому что в этом зале заперты двенадцать очень злых и очень мёртвых сущностей, и ни одна из них не рада визитёрам.

Сульфур вошёл, остановился, посмотрел на ближайшее кресло и молча отвернулся. Лучник не произнёс ни единого слова. Что удивительно, молчаливый Сульфур производил впечатление человека отнюдь неглупого и даже вдумчивого и при этом достаточно стойкого.

Эмир прошёл вдоль кольца, оглядывая каждое кресло профессиональным взглядом бывалого наёмника, повидавшего достаточно смертей, чтобы не впадать в ступор при виде очередной, но недостаточно, чтобы к ним привыкнуть.

— Чисто сработано, — произнёс авантюрист негромко. — Все разом. Никто и встать не успел.

— Люциус успел, — Гелиос кивнул на пустое кресло, рядом с которым на мраморном полу лежало обугленное тело в белой рясе. Верховный Паладин, он же Главный Судья, упал на колени, и камень под ним раскололся от удара. Даже мёртвый, он выглядел так, будто пытался встать и идти. — Боролся до последнего.

Я стоял в центре зала, между кольцом кресел и длинным столом под треснувшим стеклом, глядя на то, что осталось от Совета Двенадцати, и внутри не было ни торжества, ни удовлетворения, ни облегчения. Было осознание — холодное и тяжёлое, что я только что уничтожил руководство целой империи, и теперь эта империя, лишённая головы, начнёт расползаться по швам, и миллионы людей, которые жили по законам Двенадцати, проснутся завтра в мире без законов.

Или нет? Может, инерция удержит систему на плаву ещё какое-то время. В прошлой жизни, когда наш отдел остался без начальника на полтора месяца, работа не встала, потому что процессы были отлажены, а сотрудники знали свои обязанности. Правда, отдел занимался рекламой чайников, а не управлением империей, и масштаб последствий отличался.

Гелиос подошёл к столу.

Толстое стекло над нишей теперь разделено было повдоль одной длинной ровной трещиной, и через неё просочился желтоватый раствор, расползшийся по мрамору подсохшей бурой лужей. Сквозь помутневшее стекло виднелось лицо.

Восковая кожа, натянутая на выступающие скулы, провалившиеся глазницы, сложенные на груди руки с переплетёнными пальцами, и на безымянном пальце правой руки императорская печатка с солнцем и мечом. Челюсть чуть опустилась, когда раствор сдвинул тело, и обнажились белоснежные крупные зубы, так что получилась жуткая торжествующая улыбка, которую мертвец пронёс через столетия терпеливого ожидания.

Паладин стоял над столом и смотрел на тело Императора. Долго смотрел. Спина его была прямой, руки повисли вдоль тела, подбородок медленно опустился к груди. А плечи, которые столько раз расправлялись для паладинского салюта, для клятвы верности, для отдания чести, осели на полдюйма, и в этом движении было больше усталости, чем во всех ранах, которые Гелиос получил за последние месяцы.

— И я служил этому? — произнёс он тихо, не отрывая взгляда от мёртвого лица за стеклом. Голос его был хриплым и ровным, без надрыва и без горечи, просто вопрос, обращённый к самому себе и не требующий ответа, потому что ответ и так очевиден; впрочем, он был очевиден давно, просто Гелиос до этой минуты отказывался его принимать.

Рагнар стоял рядом. Он посмотрел на тело за стеклом, потом на двенадцать обугленных фигур, и железная рука легла Гелиосу на плечо, тяжёлая и тёплая от нагревшегося на ходу металла.

— Парень, так устроена власть, — голос Рагнара был таким же тихим, и слова ложились ровно, без назидания, без пафоса. — Одни выдумывают причину, по которой все должны подчиняться. Другие в неё верят.

Гелиос не ответил, постоял ещё несколько секунд, глядя на мертвеца за треснувшим стеклом, потом медленно отвернулся и пошёл к выходу; шаги его гулко отдавались от мраморного пола, стеклянная крошка разбитых резонаторов хрустела под подошвами, и в зале, где много сотен лет заседал Совет, голосовавший за чужие смерти, не прозвучало больше ни единого слова.

Я вышел на балкон.

Балкон опоясывал верхний ярус башни и выходил на обширную площадь, вымощенную светлым камнем — мы уже видели её сверху при подлёте. Только сверху она казалась просто большим светлым пятном в городской застройке, а отсюда, с высоты десятого или двенадцатого этажа, открывалась целиком, от края до края, и была полна людей.

Внизу стояли тысячи людей, может, десятки тысяч — плотной массой, задрав головы к башне и к пришвартованному крейсеру, и отзвук голосов поднимался снизу ровным гулом, в котором смешались страх, любопытство, растерянность и зачатки паники. Люди не знали, что произошло, но чувствовали, что произошло нечто, потому что люди всегда чувствуют, когда мир под ногами начинает трескаться, даже если трещин ещё не видно.

Стража на периметре площади нервно перекрикивалась, пытаясь оттеснить толпу, но толпа не поддавалась, потому что уходить от башни, к которой пришвартовался незапланированный флагман, значило пропустить самое важное, а в империи, где новости ходят со скоростью верблюжьего каравана, увидеть событие своими глазами ценится дороже любых слухов.

Воздух над городом был сухим и жарким, обычный климат Пустоши, который здесь, в столице, воспринимался не как катастрофа, а как норма. Небо, выцветшее и блёклое, висело над крышами без единого облака, и солнце палило так, что камень балконных перил обжигал ладони.

Я посмотрел вниз, на людей, которые смотрели вверх, на меня. Тысячи лиц, обращённых к балкону, тысячи пар глаз, ждущих чего-то: объяснения, приказа, хоть какой-нибудь определённости, потому что неопределённость пугает людей сильнее любой плохой новости, это я знал по корпоративному опыту, когда слухи о реструктуризации деморализовали офис хуже самой реструктуризации.

Слова здесь не подействуют, потому что я мог бы выйти и закричать «Совет мёртв, вода возвращается, мир изменился навсегда», и толпа внизу не поверила бы ни единому слову, потому что слова в этом мире ничего не стоят, ими торгуют на каждом базаре и ими же обманывают на каждом углу. Этим людям нужно не объяснение. Им нужно доказательство.

Я поднял правую руку и щёлкнул пальцами.

Звук получился негромким, обычный сухой щелчок, которого в шуме толпы не расслышал никто, кроме меня самого, но кристалл Воды за пазухой полыхнул голубым, и печать на предплечье отозвалась жаром, а Левиафан, дремавший в глубине пяти чёрных лучей, шевельнулся и подтолкнул магию. Я потянулся к небу, к выцветшему блёклому небу над Москвой, и позвал воду.

Влага пришла не из-под земли и не из труб, а сверху, из атмосферы, из тех слоёв воздуха, где молекулы водяного пара скитались поодиночке, рассеянные и бесполезные, потому что тысячелетиями машина в подземелье Мёртвых Земель высасывала влагу отовсюду, включая небо.

Теперь машина больше не работала, резервуар опустел, и вода, возвращённая миру, уже поднималась с поверхности, испарялась, формировала облака далеко на северо-западе, и оттуда ветер гнал эти облака на юго-восток, я лишь немного ускорил процесс, сконцентрировал рассеянную влагу в одной точке, прямо над башней, и заставил молекулы сбиться в кучу, уплотниться, набрать массу.

Облако собралось за тридцать секунд. Оно возникло из ничего, прямо над площадью, из ясного неба, сгустившись сначала в лёгкую дымку, потом в серую кляксу, потом в тяжёлую грозовую тучу, набухшую влагой и чернеющую с каждой секундой.

Закрутился ветер, притянутый перепадом давления, и края тучи запульсировали лиловыми сполохами, а в глубине её загрохотало, протяжно и басовито. Гром этот прокатился над площадью, над крышами, над стенами, и добрался до самых дальних переулков столицы, куда никогда не заглядывало ни одно грозовое облако, потому что гроз над Москвой не было так давно, что само слово «гроза» в разговорном языке Пустоши превратилось в архаизм, понятный только летописцам.

Толпа внизу замерла на секунду, а потом побежала. Люди хлынули с площади в переулки, в подворотни, под навесы и козырьки, толкаясь, крича, падая и поднимаясь, потому что чёрная туча над головой в мире, где тысячелетиями не было дождя — это не погодное явление, а предвестие конца света.

Каждый, кто вырос в Пустоши, знал истории о гневе богов, о карательных ударах с неба, а ещё о городах, стёртых лучом, который падал сверху. Стражники побросали позиции и побежали вместе с толпой, и через несколько секунд площадь опустела наполовину, а те, кто остался, метались, не зная, куда деться, и прижимались к стенам зданий, закрывая головы руками.

Ещё минуту спустя облака наконец сгустились достаточно плотно — и с неба хлынула вода.

Не лёгкая морось и не робкий дождик, а настоящий ливень, плотный, тёплый, обрушившийся на площадь сплошной стеной. Капли ударили по светлому камню мостовой, по крышам, по навесам, по головам и плечам бегущих людей, и в первую секунду ничего не изменилось, толпа продолжала метаться, крики не утихли. А потом один человек остановился.

Старик — судя по согбенной спине и узловатым рукам — сухопарый и невысокий, в выцветшей песочной накидке. Он бежал к ближайшей арке, но ливень накрыл его, промочив насквозь за мгновение, и старик остановился прямо посреди площади и поднял голову. Дождь бил ему в лицо, заливал глаза, стекал по морщинам, а он стоял, запрокинув голову, с открытым ртом, и по щекам его текло, и невозможно было разобрать, что это: дождевая вода или слёзы.

За стариком остановилась молодая женщина с ребёнком на руках. Она прижимала малыша к груди и озиралась, а ребёнок, который, вероятно, за всю свою короткую жизнь ни разу не видел воды, падающей с неба, потянулся ладошкой вверх и захныкал, а потом засмеялся, когда капля шлёпнулась ему на нос.

Люди замирали один за другим, по всей площади, прерывая бег, переставая кричать — и поворачивались лицами к небу, подставляя ладони под ливень. Стражник, минуту назад драпавший к подворотне, застыл у стены и медленно вытянул руку из-под козырька. Капли застучали по латной перчатке, и стражник уставился на собственную ладонь с выражением, которое бывает у людей, когда они видят нечто, во что отказываются верить, но вынуждены, потому что оно мокрое и холодное и стекает по пальцам.

Площадь, ещё минуту назад охваченная паникой, затихла. Тысячи людей стояли под дождём и молчали. Смотрели в небо, и вода лилась на них щедро и бесконечно, и мостовая потемнела, и в щелях между камнями побежали ручейки, первые ручейки в столице Империи за столетия.

Я стоял на балконе Башни Двенадцати Светил, мокрый насквозь, с разбитым носом и акулой в кармане, и смотрел на площадь, заполненную людьми, большинство из которых впервые в жизни стояли под дождём. Кристалл Воды за пазухой пульсировал в такт каплям, печать тлела ровным теплом, и из кармана раздалось возмущённое «кули!», потому что акула промокла и была этим обстоятельством крайне недовольна.

— Терпи, — прошептал я, вытирая с лица дождевую воду, которой на этом балконе, в этом городе, в этом мире не было тысячелетиями. — Терпи, малышка. Привыкай. Теперь так будет часто.

Рагнар вышел на балкон и молча встал рядом. Капитан не произнёс ни слова, просто стоял и смотрел вниз, на площадь, на людей, на дождь, и железная рука лежала на перилах, а по живой щеке текла вода, и я снова не стал определять, дождевая или нет.

Александр Сергеевич Ветров. Бывший менеджер среднего звена, нынешний маг Воды, убийца Совета Двенадцати и, похоже, по совместительству метеоролог. Только что вызвал грозу над столицей Империи, которой больше некому отдавать приказы. Список дел сократился, но от этого не стал проще, потому что уничтожить старый мир оказалось легче, чем построить новый, и это правило одинаково работает в корпоративном управлении и в государственном перевороте.

Впрочем, о строительстве нового мира можно подумать завтра. А сегодня идёт дождь, и этого достаточно.