Всю сознательную жизнь занимаюсь словами, а все не привыкну, что “буковками на бумаге” кое-кому из пишущих удается передать чувственный, в сущности, физиологический опыт.

Вот Пушкин занимает почти всю строку длинным глаголом с двумя безударными слогами в конце и убывающим звуком воссоздает зрелище падения звезды, брызжущей пламенем:

А у Чехова в повести “Три года” почтальон спускается с лестницы под грохот молотков и “морщится” от стука, а в “Моей жизни” инженер Должиков “пожимается” от удовольствия после душа.

Точно сформулированная мысль тоже, разумеется, радует, но это все-таки явления родственного алгебраического порядка: одна отвлеченность передана условными же символами – буквами, иероглифами и т. п. И поэтому не производит впечатления чего-то противоестественного или даже сверхъестественного. А наглядная или осязаемая арифметика чувственности, переданная буквами, – вот это да!

У Набокова в “Других берегах” веранда, застекленная разноцветными стеклами, описывается с одним бесценным уточнением: “Когда же после всех этих роскошеств обратишься, бывало, к одному из немногих квадратиков обыкновенного пресного стекла, с одиноким комаром или хромой караморой в углу, это было так, будто берешь глоток воды, когда не хочется пить…” – вкус играет роль зрения!

А мелочь, стоящая длинных психологических характеристик! Например, у Герцена самолюбие, “кричащее, как нож по тарелке”, а у американца Гленуэя Вескотта герой, тяготясь пьяной исповедью малознакомого гостя, “как бармен, протирает медную столешницу бара больше, чем нужно…”.

Однажды я потерял над книгой равновесие не в переносном, а в самом прямом смысле слова – так бывает при внезапной остановке эскалатора в метро. Я в очередной раз читал “Хаджи-Мурата”, когда меня внезапно качнуло. Я снова перечитал зыбкое место – та же история. Вот где меня повело: “Полторацкий уже возвращался к Воронцову, когда увидал сзади себя догоняющих его верховых. Полторацкий остановился и подождал их.

Впереди всех ехал на белогривом коне, в белой черкеске, в чалме на папахе и в отделанном золотом оружии человек внушительного вида. Человек этот был Хаджи-Мурат”. Совершенно кинематографическая оптика описания – по мере приближения становятся видны всё более мелкие предметы (лошадь – черкеска – папаха – оружие). Я-то мысленно настроился на литературу, а она вдруг без предупреждения превратилась в кино!

Июнь 2023