Оказывается, мои дети (а им под сорок!) помнят Рубинштейна сколько себя – целую жизнь! Но то, что верно для одной семьи, скорей всего, верно и для тысяч других читающих семей в России и по всему русскоязычному миру. Занимательная арифметика: оба молодые поколения – дети и внуки интеллигентского сословия с подачи старших воспитаны при деятельном участии Льва Рубинштейна, а два старших, включая сверстников поэта, дошли до него в свое время, что называется, своим умом! Значит, десятки тысяч людей за десятилетия привыкли к его энергичному и умному присутствию! Какая участь! И это притом, что автор и в стихах, и в прозе без устали напоминает: “Я это так… Не принимай всерьез…”

А тогда, давным-давно, в ожидании первого появления Рубинштейна у нас в замоскворецкой коммуналке я, великовозрастный идиот, вскользь сказал дочери-дошкольнице, что сейчас зайдет лев, и когда раздался звонок в дверь, несчастная Саша заверещала: “Не открывай!”

Это говорящее имя шло ему. Отвагой, добродушием и снисходительностью он и впрямь походил на сказочного льва. Отвага давала ему внутреннее право чувствовать себя своим в кругу правозащитников с лагерным прошлым. Добродушие и артистизм позволяли уважительно разговаривать с детьми, “занимать душу” собеседницам, непринужденно материться на посольских приемах и вернисажах, исключительно за счет шарма и слуха петь с эстрады советские песни, посылать направо и налево воздушные поцелуи и т. п.

А снисходительность… С одной стороны, она была непроизвольным исполнением заповеди Честертона, что бить можно только вверх; немыслимо, чтобы Рубинштейн обидел кого-нибудь слабей себя. С другой стороны, снисходительность и порожденные ею несметные знакомства и приятельства соблазняли и вводили в заблуждение – и вскоре можно ожидать наплыва панибратских мемуаров.

Часами перематывая в эти скорбные дни ленту ФБ, я напал на симпатичное воспоминание Аллы Боссарт: “Как-то говорили с Лёвой об одном общем приятеле, хорошем парне. «Все-таки простой он чувак, что ни говори…» Да ладно, – обиделась я за дружка, – не проще тебя! Лёва посмотрел на меня с мягкой улыбкой, как на ребенка: «Проще. Еще как проще»”.

Лёва был тот еще гордец, но это зазнайство, о котором один художник сказал: “У меня такая гордыня, что ее как бы уже и нет вовсе”.

Наш общий с Рубинштейном знакомый, деятель искусств и большой Левин поклонник, рассказывал, как тот брал у него интервью по редакционному поручению. Лева задавал вопрос, знакомый откашливался и приступал к ответу, но уже через мгновенье интервьюер перебивал собеседника и отвечал сам. На всё про всё ушло около четверти часа.

Непростого рода была и Лёвина мягкость. Мы возвращались вместе с какого-то сборища. Я был мрачен, потому что, уходя, демонстративно не подал одному человеку руки. Лёве тоже не понравилась эта выходка, и на мои объяснения он сослался на свой эталон поведения – буддийский, что ли, образ гнущейся под снегом ветви, которая в конце концов все-таки сбрасывает снег и распрямляется. Для такого с виду расслабленного поведения нужна, конечно же, куда большая уверенность в своих силах, чем постоянное пребывание настороже.

И вообще, применительно к Рубинштейну хочется употребить слово “доблесть”. Лет тридцать назад я на неделю-полторы опрометчиво дал “информационный повод”, и на мне в СМИ изгалялась всякая сволочь. Три человека: Виктор Голышев, Алексей Медведев и Лев Рубинштейн – вступились за меня в печати; такое не забывается.

Отвага, сила, доблесть – будто речь идет о рыцаре из подростковой книжки, а не о пожилом субтильном литераторе. Мария Степанова небезосновательно приписывает Рубинштейну едва ли не героическую миссию в нынешней отечественной культуре: “Как будто Лёва был залогом или обещанием того, что разумная, ясная, бодрая (он любил это слово) жизнь возможна, несмотря ни на что, и надо на ней настаивать – вести ее дальше, как линию. Что смысл возможен…”

А Лев Лосев на “Голосе Америки” объяснял значение слова cool на примере своего тезки Рубинштейна.

Но эта выправка не даром давалась. За всей неправдоподобной общительностью и легкостью угадывалось недюжинное самообладание вблизи большой тревоги. Иногда пустяк, обмолвка откроет во вроде бы хорошо знакомом человеке потайное оконце, и кое-что тщательно скрываемое прояснится. Раз в застолье воцарилась тишина, о которой говорят: “Тихий ангел пролетел” или “Милиционер родился”, и Лева вдруг громко взмолился: “Не молчите! Не молчите!”

Для разговора о вкладе Льва Рубинштейна в искусство нужны исследования, в некролог серьезный разговор не помещается. Если в двух словах, как это мне видится: Лев Рубинштейн сделал литературный анализ и авторскую рефлексию главным предметом лирики и вышел победителем из этого добровольного испытания.

Помню, на чей-то совет или реплику он огрызнулся: “Мне-то что?! Я проживаю свою жизнь”. Далеко не каждый может сказать о себе такое и с такой уверенностью.

2024