Одиночество – стои́т в ряду самых больших напастей, которые подкарауливают человека на жизненном пути. “Одинок как перст”, “один-одинешенек”, “мать-одиночка”, “одиночная камера” – парад невезения! Впрочем, слова, означающие отвлеченные понятия, а не предметы, расплывчаты, и когда в разговоре поминается одиночество, с ходу не поймешь, имеется ли в виду малогабаритный ад или драгоценное уединение.

Чувство одиночества – сравнительно молодая эмоция, в отличие, скажем, от страха, радости, гнева и т. п. И зародиться подобное состояние души могло, вероятно, лишь с появлением в человеке способности что-то собой представлять без посторонней поддержки, с обретением решимости действовать на свой страх и риск. Знаменитый ученый М. Л. Гаспаров связывал появление индивидуализма, этого гордого собрата одиночества, с улучшением к концу XVIII века… питания – отныне род людской мог позволить себе роскошь обзавестись байроническими отщепенцами – лазутчиками в неведомое. А до тех пор человечеству как биологическому виду было не до жиру. Если эта оскорбительно-материалистическая теория верна, то получается, что одиночество – своеобразное излишество, баловство.

Последние два-три столетия в европейской традиции одиночество чтится, кажется интересным страданием и даже культивируется. И, разумеется, все это время неподалеку кружит лирическая поэзия – хищница, кормящаяся по преимуществу разными людскими скорбями. Последствий ее пиршеств в одной только России не счесть: от лермонтовского “Выхожу один я на дорогу…” до одиночества “в раме говорящего правду стекла” – обширной галереи автопортретов в зеркалах: Есенина, Ходасевича, Льва Лосева и других.

Когда я пробую разобраться в устройстве собственного чувства одиночества, мне в конце концов кажется, что первопричина моего душевного сиротства – сосредоточенность на себе самом: я сам себе загораживаю белый свет. Сто́ит мне отвлечься от собственной персоны, мрак одиночества несколько рассеивается. (Увы, ненадолго – от себя не убежишь.)

Эти мои наблюдения по смыслу близки к изречению Иосифа Бродского – “Одиночество есть человек в квадрате”, которое в свою очередь перекликается со словами Корнея Чуковского о бессоннице: “В неспанье ужасно то, что остаешься в собственном обществе дольше, чем тебе это надо”. И точно: одиночество и бессонницу роднит чрезмерная занятость человека собой – и только собой. Кстати, “ночь” и “одиночество” и по звучанию вторят друг другу.

Но что это я все о грустном?! Сменим пластинку, вернее – перевернем: у одиночества есть и другая сторона, где оно предстает чуть ли не благом, правда довольно суровым.

Эту двойственную природу одиночества можно наглядно продемонстрировать на примере поэзии. Скажем, шедевры Пушкина в переложении на европейские языки вызывают у иностранных читателей вежливое недоумение, будто им предлагают восхититься давно знакомыми прописями, чем-то азбучным и заемным. Но для нас Пушкин уже почти двести лет – олицетворение дивной гармонии и абсолютного артистизма, ровно тех качеств, которые практически не поддаются переводу, исключения наперечет. Но ведь и мы, читая Гете, Шекспира или Данте по-русски, тоже наверняка имеем дело не с живыми, а с бумажными цветами, поскольку поэзия – узница родной речи (зэка языка). И я с некоторых пор не вижу в этом досадном обстоятельстве большой беды, даже наоборот.

И что же в этом хорошего? – может возникнуть вопрос. Это, отвечу, не хорошо и не плохо – просто-напросто таково положение вещей. В отличие от прочих, не нуждающихся в толмаче искусств (живописи, музыки, архитектуры и т. д.), поэзия волей-неволей невыразимая тайна каждого народа. “Литература, особенно поэзия, и прежде всего лирическая поэзия, – это нечто вроде семейной шутки, мало значащая или ничего не значащая за пределами своего языка”, – писал Джордж Оруэлл. А опыт или переживание, которыми невозможно поделиться, – главный признак одиночества. Но именно это и помогает любому народу оставаться самим собой, ощущать внутреннее родство, сохранять “лица необщее выраженье”, говоря словами Баратынского.

Чем не притча об ограниченных возможностях человеческого взаимопонимания?! Каждый из нас непереводим и загадочен! Как бы ни стремились мы к предельной искренности с ближайшими людьми, полное слияние душ невозможно, о чем и говорится в знаменитом стихотворении Тютчева “Silentium!”: “Как сердцу высказать себя? / Другому как понять тебя? / Поймет ли он, чем ты живешь? / Мысль изреченная есть ложь”.

Печально, но факт: быть непонятым, одиноким, не до конца переведенным – это цена, которую приходится платить современнику за право чувствовать себя личностью.

Как знать, может, настанет эра, когда стихи будут слагаться на каком-то всеобщем наречии или в них вообще отпадет надобность, рядом со словом “бессонница” в словарях появится пометка “ (устар.)”, а люди поголовно сделаются настолько участливы или, напротив, элементарны, что об одиночестве никто и не заикнется?! Впрочем, это уже будут не люди в нынешнем понимании, а какие-то совсем другие существа…

2015