А Тендерлойна нет. И никогда не было. То есть такого, какой можно обмерить рулеткой. По сути, слово это подразумевает условие или качество, как, скажем, «предосудительный» или «душа в пятках».

Ему приписывались границы и пределы, я знаю. Реалисты болтали «от Четырнадцатой до Сорок второй улицы» и «западнее» и т. д. Однако более широкое значение этого слова я храню при себе.

Подтверждение моей интерпретации этого знаменитого существительного «бойня» в роли определения я получил от Билла Джереми, одного моего приятеля с Запада. Билл живет в городишке на рубеже края луговых собачек. По временам Билл уступает потребности поддержать традицию «имбирного пива, обжигающего глотку», как выразился один шекспировский шут.

На этот раз Билл прихватил эту свою потребность в Нью-Йорк. И она навалилась на меня. Ну, вы знаете, что это означает.

Я не преминул показать Биллу дупло, высверленное в зубе города, которое вот-вот запломбируют золотой подземкой, и музей Идена, и Утюг, и трещину в окне гостиной Рассела Сейджа, а также старичка, который мальчуганом запустил камень, сотворивший эту трещину. И я спросил Билла, как ему Нью-Йорк.

– Может, ты исходил из лучших побуждений, – сказал Билл с мягким упреком, – но ты покатил по избитой колее. Счел меня за оптовика, покупающего нижнее белье для универсальной бакалеи в Сосновом Сучке, штат Северная Каролина, верно? Или за младшего партнера фирмы «Двуколер и Грин» в Джиджиукоми, штат Арахис, приехавшего для осенних закупок джинсов, женского белья и точильных камней? Не ублажай меня, будто друга-бизнесмена. По-твоему, – не унимался он, – мое дикое необузданное томление по развлечениям большого города можно насытить зрелищем восковых фигур или остроугольными творениями архитектуры? А ну-ка, вытащи потрепанный конверт со списком достопримечательностей на нем и вычеркни Бруклинский мост и пролетку, в которой Морган возвращается домой, и все остальные, потому что я займусь этим в одиночку. Тендерлойн, вот что меня манит, Жаркое «Из Вырезки» в моем вкусе.

Биллу Джереми свойственна манера что говорить, то и делать. А потому я не стал и дальше прельщать его мостом, или Карнеги-Холлом, или Мемориалом – достопримечательностями, которые щедрый душой старожил Нью-Йорка сберегает неосмотренными для своих друзей.

И под вечер Билл без всякой защиты ринулся на Тендерлойн. На следующий день он пришел, закинул ноги на мой письменный стол и поведал мне о том, как все происходило.

– Тендерлойн этот, – сказал он, – нечто среднее между дурацкими цирковыми номерами и соревнованием по пешему хождению. Передвижной праздник, что-то вроде Пасхи или попытки есть спагетти палочками на манер китайцев.

Вчера вечером я убрал всю свою наличность, кроме девяти долларов, под край ковра и отправился в путь. У меня имелось меню на эту Вырезку, и там указывалось, что начинается Тендерлойн от Четырнадцатой улицы и тянется до Сорок второй, с Четвертой авеню и Седьмой по бокам. Ну, я двинулся от Четырнадцатой, чтоб ничего не упустить. По улицам в большом числе спешили люди. И я подумал: Вырезка ну просто шипит на сковороде. Если не поторопиться, как бы не остаться без места на представлении.

Главные толпы, казалось, шли туда, ну, и я пошел туда.

А затем они вроде бы пошли сюда, ну, и я пошел сюда. У типуса в легком пальто и с сизым подбородком, который прислонялся к фонарному столбу, я спросил, где этот самый Тендерлойн.

«Вот туда», – говорит он и тычет левым безымянным пальцем.

«А как мне его узнать, когда я дойду?» – спрашиваю я.

«Хры! – говорит он, будто его тошнит. – Проще простого! Увидишь белобрысого дурня, который угощает деваху в блузке за девяносто восемь центов сандвичем с сыром и имбирной шипучкой, а вокруг пять капралов Армии спасения ждут мелочишки. Там будет наяривать фонограф, а десять фараонов – готовить налет на энту забегаловку. Вот так и узнаешь».

Тут я спросил типуса, а где я, собственно, сейчас.

«В двух кварталах от Помпы», – говорит он.

Ну, я иду дальше, и ничего тебе похожего в смысле греховных наслаждений. Тут я сворачиваю и упираюсь в еще одну авеню. Шестая, прикидываю. А люди все еще идут туда-сюда, сначала выдвигают вперед одну ступню, а затем другую в той безбожной и распутной манере, из-за которой, думается мне, Тендерлойн и получил свою фривольную репутацию. Трамваи катили мимо самым нечестивым и нераскаянным образом, а непотребные даго раскалывали каштаны для поджаривания с дикой бесшабашностью, которая очень даже напомнила мне о том, что творится в Париже. Который во Франции. Беспутные чистильщики сапог спали на своих табуретах, а посвист жареного арахиса, завлекательный и дьявольский, раздавался среди беспардонных кутил, прислонявшихся к опорам тента.

Парень в цилиндре и с медными пуговицами слезает со своей крытой двуколки и говорит мне: «Кеб, сэр?»

«Где этот самый Тендерлойн, полковник?» – спрашиваю.

«А вы в самой что ни на есть его середке, сэр, – говорит он. – Вы как раз стоите на самом грешном углу Нью-Йорка. Всего в десяти шагах отсюда прошлым вечером у парня с тачкой обчистили карманы; а коли вы тут на неделю, так я могу показать вам, как по меньшей мере две развеселые компании прокатятся при лунном свете в заказном трамвайчике по нью-амстердамской линии».

«Послушай, – говорю, – я хочу отвести душу. Девять металлических кружков с изображением Свободы протирают дырки в подкладке моего кармана. Так что подскажи мне что-нибудь по-настоящему недостойное, буйное и прямо-таки нашпигованное культурным и потрясным грехом. Что-нибудь, что шибает в нос пороками большого города, чтоб мне было чем гордиться, когда я вернусь домой. Или в тебе нет ни капли гражданской гордости?»

Кучер двуколки почесал подбородок.

«Как раз сейчас, босс, – говорит он, – все попритихли. Дан намек, что у Джерома с сигаретами нелады. В другой-то раз… Э-эй, – говорит он, будто его осенило, – а как вам ночные рестораны? Полно электричества, босс, и людей, и веселья. Иногда они там прямо-таки хохочут. Приезжие очень даже посещают наши рестораны».

«А, ну тебя, – говорю. – Сдается мне, что ваш хваленый Тендерлойн просто говяжья вырезка и ничего больше. Немного перчика и непотребства и шумной лихости – вот что мне требуется. Если же ты ничего такого предложить не можешь, так полезай назад на козлы своей полуколымаги.

У нас на Западе ресторанов хоть завались, – говорю я ему, – где мы едим жратву при искусственном освещении и в сопровождении смеха. Где хваленый порок вашего несправедливо порицаемого города?»

Он опять почесал подбородок.

«Так, по-моему, босс, – говорит он, – где он был, там и есть. Только вот Джером… – И тут его опять осеняет. – Вот что, – говорит он, – лучше не придумать. Садитесь-ка в мой кеб, и я отвезу вас в Бруклин. Моя тетя устраивает нынче карточный вечерок, – говорит он, – потому как Майклс О’Рейли нынче занят, ведет слежку за плавательным бассейном – кто-то его надоумил, что это подводная бильярдная[4]. Вы в юкр играете? Кеб обойдется в три пятьдесят за час. Залезайте, босс».

– Вот самое лучшее, что я нашел на самом грешном углу Нью-Йорка. Ну, я и зашагал в самую шумную сторону: не отыщу ли что-нибудь среди фарисеев. Все, насколько я мог видеть, выглядело безгрешнее гамака на летнем пикнике учителей. Люди просто ходили туда-сюда и разговаривали про выставки хризантем и оратории, наслаждаясь незаслуженной репутацией самых грешных беспутников на континенте.

– Жаль-жаль, Билл, – сказал я, – что Тендерлойн тебя разочаровал. И тебе не выпал ни единый случай потерять хотя бы доллар?

– Выпал-выпал, – сказал Билл. – Я умудрился обронить доллар на краю этого грешного района. Иду по бульвару и вдруг слышу жуткий ор и крики, будто происходит что-то стоящее, вроде хорошей заварушки у нас на Западе. Какой-то парень вопил во весь голос, ругался почем зря и призывал всякие проклятия на что-то там.

Доносились эти крики из-за больших дверей высокого здания. Вот я и двинул туда посмотреть, повеселиться. Что ж, думаю, все-таки отхвачу кусочек этой самой Вырезки. Ну, вхожу… и вот тут-то я доллар и обронил, а они – хвать! И забрали его на блюдо.

– А внутри это что было, Билл? – спросил я.

– Один парень, когда мы вышли, растолковал мне, – сказал Билл. – Это была церковь, и проповедник, один из тех, что занимаются политикой, обличал пороки Тендерлойна.