В первую минуту мне показалось, что мы оказались на барахолке, настолько внезапно всё изменилось. Та самая знаменитая барахолка, куда на поклон рано или поздно шёл каждый, словно бы вылилась на улицы города и заполнила собой всё свободное пространство.

Любая маломальски людная улица обязательно имела своих торговцев, а крупные центральные улицы и вовсе походили на один сплошной рынок. Люди стояли по обе стороны тротуара и предлагали какие-то тряпки, ножи, кассеты, перстни и ещё бог знает что. Больше всего, конечно, было одежды, женских колготок и нижнего белья. У меня буквально рябило в глазах от всего этого товарного разнообразия, а Миха плыл среди пёстрого людского моря как ледокол, рассекая встречных пешеходов одним видом своего малинового пиджака.

– Ножи, бритвы, заточка… – неслось с одной стороны.

– Носки, шапки, варежки… – доносилось с противоположной стороны.

– Формовку не желаете? – На меня глядело усталое и какое-то измученное лицо уже немолодой женщины, кажется, от неё пахло спиртным.

Чуть в сторонке стоял угрюмый мужик со складным столиком. На столике стояла картонная коробка с теми самыми огромными кассетами, которые я видел в доме у Михи. На кассетах от руки были нацарапаны надписи на английском, а в отдельной коробке стояли кассеты уже с русскими названиями: «Школьницы 3», «Домохозяйки за работой», «Давай сделаем это по быстрому» и ещё несколько кассет в таком же духе.

Я растеряно поглядел на Миху, друг улыбался.

– Привыкай браток, теперь, – Миха обвёл рукой улицу, – вся страна один большой рынок. – Но мои магазины лучше, – добавил он и засмеялся. – Кстати, большинство всех этих торговцев на самом деле всякие там бывшие настоящие специалисты, инженера, преподаватели вузов, есть даже учёные.

– Не может быть! – удивился я.

– Может, может, – кивнул Миха, – теперь все их знания тьфу и растереть. А что теперь важно? Теперь важен товар, вещи, имущество!.. – и Миха снова рассмеялся, а мне сделалось не по себе.

Честно говоря, несмотря на все свои эксперименты в экономической области и попытки заработать, я, всё-таки, не хотел бы жить в мире, где одни торговцы, менялы и хапуги. Одно дело, когда ты один такой, исключительный, уникум, и совсем другое, когда все вокруг врут, крадут и перепродают. Этак ведь и поговорить по душам не с кем будет. Нет, что ни говорите, а жить на барахолке я бы не хотел.

– Вот здесь, давай за мной, – Миха свернул в тёмную арку, я последовал за ним.

Человек, который мог решить мой вопрос с документами, жил в доме старом, ещё, наверное, купеческом, с колоннами и различными архитектурными изысками.

Этот человек показался мне очень толстым, просто до неприличия, с тремя подбородками, с постоянной испариной на шее и лбу, отчего он постоянно утирался белым с жёлтыми от пота пятнами платком. Звали этого человека Жорж, во всяком случай Миха так его мне представил.

– Интересно, интересно, – прошлёпал пухлыми губами Жорж, внимательно рассматривая меня.

Глаза его казались умными, взгляд цепкий и проницательный.

– Прямо какой-то граф Монте-Кристо, – сказал Жорж и мне показалось, что каждое слово даётся ему с трудом.

– Эт точно, – кивнул Миха. – Ну, так как, сделаешь?

Несколько минут Жорж рассматривал меня, словно просвечивал рентгеном, потом кивнул:

– Штука.

– Ого! – Миха даже подпрыгнул. – А не круто братан, всегда пятьсот было.

– Нормально, не нравится, ищите другого, – лицо Жоржа скривилось.

– Ладно, ладно, штука так штука, – согласился Миха. – Что от нас нужно?

– Аванс, – пожал Жорж плечами, – ну, там, конечно, имя, отчество. Фотку сейчас сделаем…

– Ты какое имя хочешь? – Миха посмотрел на меня, но я не сразу сообразил, что обращается он именно ко мне.

– Имя?.. – эхом повторил я.

– Да, имя, какое тебе? Выбирай любое, что нравится.

Я на секунду задумался и вдруг неожиданно для себя выпалил:

– Владимир.

– Отлично! – Жорж записал в блокнотик. – А отчество?

– Да, точно, отчество же ещё надо, – спохватился Миха. – Какое тебе отчество своё оставишь?

Я попытался вспомнить своё отчество, но не мог. На ум ничего не приходило, а вертелось лишь – Владимир, Владимир, Владимир…

– Владимир, – снова повторил я.

– Хмм, – протянул Жорж, – Владимир Владимирович, как-то это не очень звучит.

Но я лишь пожал плечами. Я был ошарашен всей обстановкой, натиском Жоржа и Михи, необходимостью что-то придумывать и, похоже, просто ни на что больше не был способен.

– Владимир, – повторил я в третий раз.

– Ну, Владимир, так Владимир, – кивнул Жорж. – Владимир Владимирович, кстати, в этом, может быть, даже что-то есть. Ну, а фамилию я тебе сам придумаю, самую путёвую, не волнуйся, – и Жорж сильно хлопнул меня по спине. – Сможешь даже кооператив создать, ко-о-оп…

Дальше я уже не мог разобрать слов. Жорж, вдруг, стал удаляться от меня, свет вокруг будто приглушили, и мне показалось, что я лечу. Только было непонятно, вверх я лечу или всё-таки вниз. Но было чёткое ощущение полёта или, возможно, падения, они всегда похожи.

– …Пятьдесят человек, как крова языком слизала, только двое и спаслись.

– Так может ещё найдут?

– Где там, это ж на какой высоте, а снегу? Снегу там, говорят, сошло… нет, не найдут уже…

Голоса раздавались совсем рядом, буквально надо мной, и я осторожно разлепил веки.

Первое что бросилось в глаза – белая медицинская шапочка, под шапочкой я заметил довольно милое личико девушки в профиль, видимо, медсестры, потому что на плечах её красовался белый халат. Она что-то делала и разговаривала с другой медсестрой.

Я хотел повернуться на бок, в тот момент я лежал на спине, но не тут-то было. Оказалось, что мои ноги и руки довольно туго привязаны к койке. Я попытался вырваться из этого плена, но у меня не получалось.

– Вот тебе и пик Ленина, – вздохнула девушка, – и зачем только туда лез…

Слова оборвались, вероятно, она заметила мои усилия освободиться от пут.

– Ой, гляди! Наш больной очнулся! – послышался голос второй медсестры, потому что первая, я это точно видел, не шевелила губами, а лишь смотрела на меня, то ли удивлённо, то ли испуганно.

– Помогите, – испугано прошептал я.

– Ну, не надо, не надо, – первая медсестра, она была помоложе, подошла ко мне и положила тёплую маленькую ладошку на мой лоб. – Это для вашей же пользы, скоро придёт доктор, и тогда мы вас освободим, лежите спокойно.

Это меня немного успокоило.

– Где я? – спросил я, разглядывая склонившуюся надо мной девушку.

– Вы в больнице, всё хорошо, – пропела она тягучим почти детским голоском.

– В больнице? – переспросил я окончательно сбитый с толку.

– Да, успокойтесь, – кивнула девушка.

Я ничего не понимал. Только что Жорж говорил что-то о новой фамилии, каком-то кооперативе и вдруг я лежу на койке, связанный, да ещё мне предлагают успокоиться. Успокоишься тут!

– Что со мной? – спросил я и почувствовал, что сил у меня не так уж и много, а губы пересохли и, видимо, потрескались.

– Приступ, – медсестра пожала плечами.

– Этот, как его…делирий, – вмешалась вторая медсестра, подходя ко мне.

Теперь я смог её разглядеть. Это ещё молодая женщина, но уже видно, что именно женщина. Она значительно старше первой, локоны её черных, как смоль, волос выбивались из под белой медицинской шапочки, а на носу блестели очки. Её взгляд казался мне немного рассеянным или, может быть, скорее насмешливым.

– Это ещё неточно, Ира! – зашипела на неё первая медсестра. – Иван Андреевич сказал…

– Да ладно тебе, Маринка, пусть мальчик сразу узнает, – отмахнулась та, которую звали Ирина.

– Узнаю что? – спросил я и моё сердце замерло.

– Ну всё, хватит, скоро придёт доктор, вот с ним и говорите, – молодая кажется рассердилась, схватила какие-то простыни или тряпки и вышла из палаты, следом за ней вышла вторая.

Я остался один привязанный к койке с тысячью вопросов в голове.

Впрочем, это я только так подумал, что остался один. Но как только медсёстры вышли и закрыли за собой дверь, что-то зашуршало слева от меня, а затем там же скрипнули кроватные пружины.

Через минуту надо мной склонилось мужское лицо с хитрыми глазками. Щеки мужчины поросли буйной щетиной, нос большой с горбинкой, а на голове большая залысина.

Мужчина молча рассматривал меня, затем вернулся на свою койку, я смог, повернув голову, проследить за ним взглядом. Там мужчина сел и, зажав большие пальцы рук подмышками, важно выпятил грудь.

– У нас же один только лозунг, один девиз: всякий, кто трудится, тот имеет право пользоваться благами жизни. Тунеядцы, паразиты, высасывающие кровь из трудящегося народа, должны быть лишены этих благ. И мы провозглашаем: всё – рабочим, всё – трудящимся! – выпалил скороговоркой мужчина, голос его показался мне знакомым. – Никто не повинен в том, если он родился рабом; но раб, который не только чуждается стремления к своей свободе, но оправдывает и приукрашивает своё рабство, такой раб есть вызывающий законное чувство негодования, презрения и омерзения, – холуй и хам! – при этом мужчина, почему-то, смотрел на меня. Словно обвинял в чём-то.

– Развяжите меня, – произнёс я и сам удивился слабости своего голоса.

Мужчина продолжал разглядывать меня, склонив голову набок, отчего походил на сороку, которая готовится стащить очередную блестяшку прямо из под носа сторожевого пса.

– Что вам трудно? – мужчина осторожно спустил одну ногу на пол и огляделся, будто боялся, что его тут же схватят. Затем спустил вторую ногу и поднялся.

Но в этот момент распахнулась дверь палаты, мужчина как ужаленный юркнул обратно на постель, а в дверях появился, видимо, доктор. Высокий сухощавый мужчина в белом халате с фонендоскопом на плечах.

– Равенство по закону не есть ещё равенство в жизни! – крикнул мой сосед по палате и закрылся от вошедшего простынёй.

– Хорошо, хорошо, Владимир Ильич, мы это обязательно учтём, – спокойно проговорил доктор примирительным тоном.

Затем вошедший поглядел на меня и, вероятно, заметил мой удивлённый взгляд.

– Вот, знакомьтесь молодой человек, это сам Владимир Ильич Ульянов, Ленин, живой и настоящий, так сказать. Во всяком случае, он сам в этом абсолютно уверен, – добавил доктор и подмигнул.

– Я что, в психушке? – спросил я и во мне всё похолодело.

– Ну, что за слово, – доктор скривился, – вы в клинике, в очень хорошей клинике.

– Вы, батенька, больны. Но это ничего, это поправимо, – произнёс мой сосед зыркая на меня из-под простыни, и тогда я вспомнил, где слышал этот голос.

Точно!! Это же Ленин в моей голове! Но от этой догадки мне стало ещё страшнее. Мой мозг лихорадочно соображал, я искал объяснений и не находил.

– Абстрактной истины нет, истина всегда конкретна! – крикнул Ленин и снова спрятался под простыней.

– Успокойтесь, Владимир Ильич, а то я вынужден буду принять меры, – спокойно сказал доктор.

От этих слов Ленин задрожал, как осиновый лист и затих, где-то там, под своей простынёй.

– Ну-с, давайте поглядим, – доктор взялся за меня: пощупал пульс, заглянул в глаза, даже приподнял большими пальцами веки. Затем послушал сердце и лёгкие, из-за его спины осторожно выглядывала уже знакомая медсестра Марина.

– Ну-с…так…хорошо… – бормотал доктор, осматривая меня. – Ну, что же, я думаю Марина Николаевна, что…

Все это время, пока доктор обследовал меня, мне не давал покоя один важный вопрос, вопрос, от которого, пожалуй, зависело всё. Я долго крепился, но всё-таки не смог утерпеть и задал его доктору.

– Скажите доктор, а какое сегодня число?

– Двадцатое июля, конечно, – ответил доктор улыбаясь.

– А год, год какой? – выпалил я торопливо.

Доктор и медсестра переглянулись, на лицо доктора набежала тень.

– Хм, – протянул доктор, – кажется, я поторопился с положительной динамикой. А знаете что, мой дорогой? Давайте не будем торопиться, – и, оглянувшись на медсестру, добавил: – пусть до утра полежит, там посмотрим.

Доктор, больше не обращая внимания на меня, вышел из палаты и я, видя, что медсестра уходит вслед за ним в отчаянии крикнул:

– Скажите, какой год?!

– Девяностый конечно, – медсестра Маринка обернулась и печально улыбнулась.

– Тысяча девятьсот? – спросил я.

– А какой, по-вашему, две тысячи что ли? – пожала она плечами и рассмеялась, но потом, вдруг, престала смеяться и снова поглядела на меня с печалью, а может быть даже с жалостью. – Вы главное не волнуйтесь, и всё у вас будет хорошо, вы поправитесь.

Она ушла, тихо притворив за собой дверь, а я остался лежать привязанный к койке.

«Тысяча девятьсот девяностый… – мысленно повторял я про себя, – тысяча девятьсот девяностый…. Это выходит, прошла всего неделя с моего свидания со Светкой? Значит, не было ареста, не было трупа в канаве, не было смерти мамы, и Паши-кабана и даже Ленина в голове!»

– Товарищ! Товарищ! – услышал я шёпот соседа слева. – Мы должны работать, чтобы внедрить в сознание, в привычку, в повседневный обиход масс правило: «все за одного и один за всех», правило: «каждый по своим способностям, каждому по его потребностям», чтобы вводить постепенно, но неуклонно коммунистическую дисциплину и коммунистический труд. Вы готовы работать?

– Ох, да отстань ты! – поморщился я, но всё же повернул голову, чтобы лучше разглядеть его.

Это был мужчина, как говорят, в годах, с огромной залысиной в пол головы и чем-то действительно похожий на Ленина. То ли своими маленькими глазками с хитрым прищуром, то ли повадками, например, он любил закладывать большие пальцы подмышки или, иногда, пытаясь меня расслышать, большим опять же пальцем оттопыривал одно ухо. Да и смотрел он на окружающих с каким-то высокомерием, будто бы сверху вниз. Наверно, настоящий Ленин именно так и смотрел бы на всех нас, простых смертных.

– Напрасно вы, батенька, недооцениваете меня, – мужчина слез с койки вытянулся во весь свой рост и зажал большие пальцы под мышками, отчего стал похож на Ленина ещё больше. Именно того Ленина, которого видел я на плакатах и на картинах. – Книга огромная сила! – зачем-то сказал он и, почему-то, поглядел на меня с укоризной.

– Не сомневаюсь, – пробормотал я, снова погружаясь в свои мысли.

«Значит, не было! Не было, ни моих страданий на свалке, ни проклятого холода, ни исчезновения отчима…. Постой! Так ведь это выходит, что не было и Михи с Костяном, и Нади!.. Это что же?.. Я всё ещё девственник?!! – эта последняя мысль особенно меня огорчила».

Я даже чуть не заплакал, но вовремя вспомнил о соседе слева и сдержался. Лишь сглотнул слюну и закрыл глаза.

«Стоп, стоп! Так не бывает! Почём знаешь, что не бывает? Ты же в психушке, а тут всё бывает! Вон, погляди на этого чудика, который заучил ленинские фразы и теперь думает, что повторяя их, сойдёт за Ленина, смешно. А разве мало вокруг людей, которые повторяя чужие слова, пытаются выдать себя за умных и прогрессивных? Блин причём тут вообще это, куда меня несёт?! …Не было Нади…. Но тогда, значит, она не пропала и мама не умерла, и всё на месте, всё как было…. Проезд по три копейки…»

Почему-то мысль о проезде показалась самой радостной и важной, впрочем, через минуту мои мысли уже бежали дальше, оставив позади меркантильные интересы.

«Выходит, мне всё это привиделось? Галлюцинация? Бред?? Нет никаких скачков цен, безработицы, малиновых пиджаков, нет, и никогда не было Паши-кабана, и ни кто никогда не будет относиться к людям как к «мясу». И всякий труд почётен, и все блага в руках людей труда, наших людей! И женщины никогда не будут носить мужскую одежду, ругаться матом, курить, напиваться как матросы! Женщины останутся женщинами, а мужчины мужчинами. Советская власть жила, живёт, и ещё долго будет жить, выступая, пусть даже и с некоторыми перекосами, оплотом человеколюбия и всех объединяющей идеи. Идеи равенства и братства между людьми!..»

– Хорошо! – вырвалось у меня.

Ленин на соседней койке зашевелился и через минуту я услышал, как он затянул боевую революционную песню:

Вставай, проклятьем заклеймённый,

Весь мир голодных и рабов!

Кипит наш разум возмущённый

И в смертный бой вести готов.

Весь мир насилья мы разрушим

До основанья, а затем

Мы наш, мы новый мир построим,

Кто был никем — тот станет всем!

Это есть наш последний

И решительный бой;

С Интернационалом

Воспрянет род людской!

И я, как-то само собой получилось, вдруг подхватил следующий куплет и запел во все горло вместе с Лениным:

Никто не даст нам избавленья:

Ни Бог, ни царь и не герой —

Добьёмся мы освобожденья

Своею собственной рукой.

Чтоб свергнуть гнёт рукой умелой,

Отвоевать своё добро, —

Вздувайте горн и куйте смело,

Пока железо горячо!

Это есть наш последний

И решительный бой;

С Интернационалом

Воспрянет род людской!

Где-то по коридору слышался топот ног, видимо, к нам торопились санитары или другие служители больницы, но это меня не останавливало. Наоборот, я ещё сильнее, ещё громче, уже не пел, а буквально кричал:

Довольно кровь сосать, вампиры,

Тюрьмой, налогом, нищетой!

У вас — вся власть, все блага мира,

А наше право — звук пустой!

Мы жизнь построим по-иному —

И вот наш лозунг боевой:

Вся власть народу трудовому!

А дармоедов всех долой!

Это есть наш последний

И решительный бой;

С Интернационалом

Воспрянет род людской!

Я кричал, потому что мне казалось, что от этого зависит всё: моя жизнь, судьба страны, будущее мира. Мне казалось, что через этот крик, через эту песню, я вливаю свою внутреннюю силу куда-то далеко-далеко в величайшего титана. И Ленин тоже вливает в него силу и все те, кто поёт, пел или ещё только будет петь наши песни, тоже вливают в этого титана силу.

Каждый вносит свой вклад, и, в конце концов, мы, все вместе, даём жизнь величайшему Богу, Богу свободы! Рано или поздно этот Бог обязательно проснётся, и тогда люди прозреют, и на Земле всё станет по-другому. Гораздо лучше, справедливее, чище.

Но это случится, наверное, не скоро, где-то там, в далёком и светлом будущем до которого мне ещё предстоит дожить…