Она не ответила, просто продолжала смотреть.

— Что ты читаешь? — спросила она.

Наши вопросы разминулись, как всегда.

Ещё одним следствием возвращения папы было то, что я стал нетерпеливее с мамой. Быстрее отмахивался от неё. Конечно, это могло быть просто частью двенадцати лет. Но я думаю, это был ещё и способ встать на сторону папы.

Я не претендую на то, что я умный, или добрый, или правый, или что-то такое.

Меня зовут «Джуниор», в конце концов. Я сын своего отца.

Когда наступило два тридцать той ночи, я стоял, вросши в ту самую точку у переднего окна. Даже те же самые трусы. Единственное отличие — теперь у меня были очки. Я надеялся, что они не всё испортят.

Я ещё сделал кое-что — просто на случай, если это было ключевым: «умертвил ноги». Это я подслушал в новой школе: если оба твоих ноги затекут и ты всё равно пойдёшь на них, можно случайно шагнуть в другой мир. Я решил, что, наверное, именно это со мной и случилось прошлой ночью — ноги были онемевшие, но я шёл на них, вплоть в какое-то другое... не измерение, не думаю, а вроде как на полшага в сторону, или глубже, или мельче, где я мог видеть больше, чем обычно.

Разница была в том, что я не спал. Чтобы компенсировать, я стянул скакалку Дино — она должна была учить его считать, если вообще что-нибудь способно было, — и обмотал её вокруг бёдер, пока ногти на ногах не начали темнеть.

Теперь меня беспокоило, что, придя заранее, чтобы наверняка ничего не пропустить, я также гарантировал, что к 2:49 ноги снова будут живые, и я буду стоять на той же дневной глубине, что и каждый другой день.

В 2:43 кожа снаружи каждой ступни начала покалывать и щипать. Я инстинктивно затопал с ноги на ногу, потом просто стоял и смотрел вниз на то, что происходит. Кровообращение. Всё рушилось.

Можно было рискнуть и решить, что неважно, что делает моя кровь и связана ли она как-нибудь с моим мозгом так, чтобы слегка подтолкнуть зрение в нужную сторону, или... Я сделал это: прямо там сел и затянул ноги снова, туже, чем раньше, и сунул скакалку между зубами вместо узла, как в прошлый раз.

На этот раз было больно. Думаю, потому что вся кровь, которой только что разрешили вернуться на место, только начала делать разворот, всасываться обратно к сердцу, а я её снова отрезал. Ощущение, как будто ступни — воздушные шарики. Хотя не должны были вообще ни на что быть похожи.

Я тянул туже, закрыв глаза, откидываясь назад, и тут дёрнулся вперёд, потому что пёс Чаклхед провёл по моей голой спине своей облезлой, свалявшейся шерстью.

В следующий миг я вспомнил, что Чаклхед не поехал с нами сюда. Он жил теперь на улице, нагуливал жир к зиме — или сам становился жиром для кого-нибудь покрупнее.

То есть?

Я развернулся, пустив рукоятку скакалки по касательной мимо рта — она отхватила кусок губы, — и оказался один. Это был не кондиционер и не вентилятор. Мама держала вентилятор почти всегда в своей комнате, а кондиционер, присосавшийся к заднему окну за телевизором, заржавел намертво.

Я встал, забыв, что должен следить за расплывчатыми фарами перед домом.

Это было перо, коснувшееся кожи моей спины? Горностаевый манжет нарядного мокасина? Лёгкое касание иглы дикобраза от костюмной накидки?

Отец дотронулся кончиками пальцев до спины своего старшего сына, потому что это всё, на что он был способен?

Я потянул руку как можно дальше за спину.

Ещё одно, что я усвоил в школе — «поцелуй из фляжки». Это когда пьёшь после понравившейся девочки, или она пьёт после тебя.

Это было что-то похожее, наверное.

Если папа прикоснулся ко мне, то было какое-то обратное отсчётное время, за которое я мог дотронуться туда, куда он дотронулся, — и это бы имело значение.

Было без десяти три. Потом — три. Завтра в школу.

Я привёл зону в порядок, убедившись, что нет никаких следов ночных занятий — никакое объяснение не покрыло бы меня здесь, почти голого со скакалкой и молитвой, — и прошёл по нескрипящим частям пола в свою комнату, остановившись заглянуть к Дино для верности.

Он конвульсировал в постели.

Не впервые.

Мама клялась, что не выпила ни капли, пока носила его, но всё же, и в последнее время всё чаще и сильнее, он был как будто... как будто что-то в его голове не доходило до конца. Вроде как он не осваивал цифры и буквы, хотя в третьем классе давно должен был. Школа уже подключила его к специальной программе обучения, но теперь говорили о специальных классах и специальных учителях, которые говорят таким мягким и ласковым голосом, что становится жутко, — как будто сейчас съедят.

На остановке автобуса, если я не вмешивался, другие ребята перекидывали его между собой, как в пинбол. Дино не возражал. Думаю, ему нравилось быть частью игры.

Но в последние месяц-два он начал зависать посреди еды, или за игровым шоу, или просто стоя у окна.

И вот теперь это.

— Мам, — позвал я — достаточно громко, чтобы разбудить её, но не так, чтобы она расшиблась, несясь по коридору, — у Дино опять припадок.

Пятый или шестой. Из тех, о которых мы знали.

К тому времени, как мама пришла с тёплой тряпкой, в которую свято верила, я уже вложил Дино между зубы ногу одной из его superhero action figures. В вестернах всегда суют в рот ремень или бумажник. Там обычно не от припадка, а от пули, но принцип тот же, я рассудил.

Через несколько минут Дино успокоился.

Я поднялся, чтобы идти спать.

— Что это у тебя? — сказала мама.

Я посмотрел вниз. На шее у меня, оказывается, ещё висела скакалка.

— Воды захотел, — соврал я, как будто это было хоть каким-то объяснением, и подтвердил свою ложь, добравшись до раковины на ощупь.

На обратном пути по линолеуму кухни голая нога ударила что-то, что ракетой улетело в сторону. Что-то лёгкое, пластиковое и круглое.

Сердце отреагировало в момент удара о стену под столом, а руки — почти одновременно с тем, как оно коснулось решётки обогревателя в полу.

Рот назвал это, пока вещица ещё падала по вентиляционному каналу:

— Бисерина.

Одна-единственная бисерина.

Она была размером со всё остальное в мире.

После школы я взял Дино за руку, как только автобус отъехал достаточно далеко. Если кто увидит — ему это не поможет, так мне казалось. Наверное, и мне тоже — но у меня хотя бы была идея, в основном из боевиков, что я могу пойти по-росомашьи, выбраться из любой кучи тел.

Это, думаю, думает каждый индеец: ну да, нас колонизировали, ну да, забрали все земли, ну да-да-да, всё это обычное. Но всё же, внутри, спрятан — нет, спит в ожидании, свернулся клубком, — какой-то боец в духе Безумного Коня. Какой-то убийца, умный и хитрый, в тайной рубашке-обереге, которая реально работает.

Только скажи это вслух — и убьёшь того самого Безумного Коня, которого прячешь внутри.

Потому ходишь с этим знанием: он там есть, если понадобится.

Но стараешься не нуждаться в нём. Ждёшь, пока автобус не скроется облаком пыли, и лишь тогда берёшь руку младшего брата, пока оба идёте мимо дома соседа. Шаткое строение, которое изначально, может, было конюшней, а может — дом на колёсах с зарытыми колёсами. Кругом металлическая сетка — обычно достаточно высокая, чтобы удержать его четырёх псов. Но когда Дино идёт своей дёрганой походкой, это активирует в них что-то охотничье, и они бросаются на сетку, иногда даже в кровь разбивая об неё морды.

Взяв его за руку, я сдерживал его дёрганье — псы только лаяли, не переходили в убийственное рычание.

И снова проскочили, и чтобы доказать Дино, что мы не полные трусы, прямо у конца сетки я начал издавать в горле звук раненого кролика — так, чтобы рот не двигался, чтобы никто в той шаткой дегтярной избушке с тремя оцинкованными трубами не заметил, что я что-то делаю.

Но псы поняли.

Они рванули к сетке — только в углу она была выше, от останков того, что в 1910 году, наверное, было курятником, и это всё, что они могли сделать: лаять. Знай они, как обойти, могли бы перемахнуть через забор, подрезать нам жилы на пути к крыльцу и устроить себе послеполуденный пир детским мясом. Но псы тупые.

В общем, нас подрезала мама.

Она ждала — была не на работе.

Выбежала нас встретить, и это было такой неожиданностью среди дня, что я проглотил звук раненого кролика и как-то обмяк, позволил затащить нас на заднее сиденье нашей большой тяжёлой машины.

Она объяснила — за рулём и с сигаретой, — что произошло: в комнате отдыха на работе у одной из её коллег-мам заболел ребёнок в школе, так что он был там с ней, завёрнутый в одеяло у мультиков. Первое последствие — мама не могла поймать последние пятнадцать минут мыльной оперы, которую, по её словам, не особо смотрела. Второе последствие — стряхивая пепел в большую латунную пепельницу комнаты отдыха, она теперь смотрела совершенно другие рекламы. Нацеленные на аудиторию, интересующуюся роботами, динозаврами и истребителями, — не витаминами, гигиеной и отдыхом.

Это значило, что она проследила движения action figure на экране, и это всколыхнуло прошлую ночь: Дино, бьющийся в постели, — и она уже выходила, оставив сигарету, скручивавшейся дымком в пепельнице. Даже не отметилась — просто понеслась домой ждать нас на крыльце.

Потому что она знала.

Я не говорю, что она была идеальной мамой, но она всегда выбирала нас — что бы ни было вместо. Когда мы уехали с резервации, это было ради меня и Дино. Не ради неё. В отличие от папы, она не продолжала жить своими школьными годами спустя пять лет после школы. Но у неё были свои сёстры, один живой брат, тётки и дядья, и кузены, и всё остальное — вроде сети, в которую можно упасть, если понадобится.

Но она обменяла всё это. Потому что, говорила она, не хотела, чтобы кто-нибудь из нас когда-нибудь тонул в воде, в которой тонуть не обязательно.

Только теперь один из нас давал сбои. А она была единственной, кто мог отвезти его к врачу среди дня.

Мы просидели в приёмном покое почти до ужина, но скорая наконец взяла Дино на рентген его тела третьеклассника. Не из-за того, что давало сбои и заставляло его зависать и трястись, — это было в голове, — а из-за героической ступни, о которой мама была уверена. В комнате отдыха на работе она вспомнила action figure, которую я дал ему укусить. Он лежал рядом с ним в постели, как только Дино успокоился. И у него не хватало одного красного сапожка.

В комнате отдыха я потратил все три доллара, что оставила мама, съел два медовых кекса и выпил один горячий шоколад из кофейного автомата. Насыпал зернистого сахара с кофейного столика на второй кекс, а несколько часов спустя, шагая через парковку и держа маму за руку, вырвал прямо перед припаркованной машиной скорой помощи и не мог понять, что происходит.

Мама пыталась оттащить меня от рвоты — медово-кексовой каши, прорезанной тёмно-шоколадными прожилками, — но я потянулся назад, разглядывал её, пытаясь заключить сделку: я вырву этот героический сапожок вместо Дино. Пожалуйста. Всё равно это моя вина.

Мир так не работает.

Дину оставалось просто есть как обычно и ждать, когда этот кусочек пластика найдётся в туалете. Следить за ним нам не обязательно. Можно было, сказал доктор, но на самом деле признаком того, что он где-то застрял, будет спад аппетита у Дино.

Только — что, если аппетит пойдёт на убыль из-за того, что происходит в его голове, из-за чего он не может выучить цифры?

Маме кончились сигареты, так что она взялась за руль обеими руками и не смотрела на заднее сиденье даже через зеркало.

Уже после отбоя, всё ещё пытаясь заключить сделки, я незаметно вытащил из комнаты Дино одноногого супергероя, прошёл с ним на кухню, поддел решётку вентиляционного канала, бросил его в темноту, а потом попробовал не спать — ждать папу, снова идущего через кухню, — но уснул в углу под столом и не проснулся, пока утром мама не накрыла меня одеялом.

Всю следующую неделю — ничего. Дино ел как всегда, мама купила ещё блок сигарет, а я начал откапывать то, что убеждал себя считать не легковушкой в переднем загоне, а грузовиком. Тем грузовиком. Потому что призракам нужны якоря в физическом, живом мире, правда? Может, дело было вот в чём: там, на резервации, папа угробил грузовик, сломал шатун, и грузовик остался. Но кто-то его подобрал, притащил сюда с планами использовать на запчасти — или у него был двигатель от другой машины, подходящий к коробке передач.

Что произошло вместо — грузовик бросили, а хозяин хотел, чтобы участок выглядел чисто, так что вырыл яму трактором, потом столкнул туда грузовик — так, что торчало только одно колесо, как последняя рука тонущего. Дай солнцу и снегу пару лет поработать над этим колесом — и вот оно уже распалось на металлический корд, а потом и он исчез. Просто ржавый обод, о который какой-то тупой ребёнок когда-нибудь расшибёт голень, а потом вспомнит об этом, когда мёртвые начнут ходить.

Я копал весь день, и то, что я убедил себя считать кожухом полуоси, торчащим из того ржавого колеса, оказалось трубой, приваренной к нему, с единственным звеном цепи, прикреплённым к верхушке трубы, закопанной в двенадцати футах позади меня. Такое крепление — цепное звено на трубе — я видел раньше, в прежней школе. Это был старый столб для тетерболла.

Я поставил его. Он качнулся туда-сюда и осел — как будто в ожидании того, что дальше.

Я понятия не имел, что дальше.

Посмотрел на дом, убедиться, что Дино не ускользнул с крыльца, — и штора на окне только опускалась на место.