КАРТА ТОГО, ЧТО ВНУТРИ

Стивен Грэм Джонс

Для Келли О'Коннор: спасибо

Мне было двенадцать, когда я впервые увидел, как мой мёртвый отец пересекает комнату от дверного проёма кухни до коридора, ведущего назад, к подсобке.

Было 2:49 ночи — это я восстановил уже потом.

Я стоял рядом с пыльной шторой, задёрнутой поперёк переднего окна гостиной. Я оказался там не намеренно. На мне были только трусы. Никаких огней.

Лучшее моё предположение: незадолго до этого я смотрел в переднее окно, в заросли и пустоту, раскинувшуюся перед нашим домом. Об этом говорил привкус пыли в горле: на окне лежал тонкий её слой. Наверное. Я вдыхал её носом, потому что лунатики целеустремлённы — их не занимают подробности или последствия.

Если бы лунатикам было дело до подобного, я хотя бы надел бы шорты, а если уж пытался что-то разглядеть снаружи, то и очки тоже.

Лунатизм — это значит быть одержимым, да. Но не чем-то чужим, если по-честному. Одержим ты самим собой. Именно ты сам переставляешь ногу за ногой. Это не имеет смысла, но я не думаю, что это и обязано — по крайней мере в конечном счёте. Если что эта одержимость собой и говорит тебе, так то, что где-то глубоко внутри сидит настоящий ты, который весь день пытается пробиться наверх, выглянуть. Только у него получается, лишь когда защита слаба. Когда ты спишь.

На следующее утро — такова была моя обычная процедура после ночи, проведённой в брожении по дому словно мертвец, — я выходил на солнце и обследовал примятую траву и утоптанную землю на восемьдесят-сто футов перед передним окном. Мама была на работе, мой младший брат Дино прирос к какому-нибудь мультику, так что никто не выйдет на крыльцо, не крикнет: что ты там ищешь?

Если бы пришлось ответить, я бы сказал: ищу то самое, что искал прошлой ночью. Я надеялся, что моё бодрствующее я уловило какую-то закономерность в рельефе утоптанной земли, или зарегистрировало тусклое старое кольцо вытащенной пивной крышки, которое на самом деле поднимает ветхую фанерную дверь и открывает... что? Мне было всё равно. Что угодно. Что-нибудь. Старый склад фейерверков, зарытый труп, заглушённый колодец — неважно.

В тот день, когда я найду что-нибудь, это будет значить, что мои ночные блуждания имеют смысл.

Иначе я просто сломан, правда? Иначе я просто игрушка, которая просыпается ночью и натыкается на стены.

Но в то следующее утро мои шарящие пальцы не нашли ничего существенного. Только обычный мусор: маленькие стеклянные бутылки, несколько болтов с гайками и шайбами, приржавевшими к резьбе, обрывок ошейника и то ли полузарытое колесо давно исчезнувшей машины, то ли колесо машины, закопанной вверх дном и до сих пор на ней.

Второе мне, конечно, нравилось больше. Но чтобы допустить эту возможность, я должен был удержаться от копания по краям этого колеса.

Когда я оглянулся на переднее окно нашего модульного дома, я вполусилы ожидал снова увидеть силуэт мёртвого отца, стоящего в окне. Смотрящего на меня.

Окно было просто окном. Штора задёрнута, как велела мама, чтобы не пускать жару.

Всё равно я не сводил с него глаз.

Как я бы узнал его с расстояния в длину дома — не по лицу и не по сложению. Он умер, когда мне было четыре, и я сам чуть не умирал от пневмонии, когда Дино был год и жил у тётки, чтобы не заразился, когда мама ещё работала в одну смену. Всё, что у меня было, чтобы понять, как он выглядит, — это фотографии и пара смутных воспоминаний.

Нет, я узнал его той ночью, когда он шёл от дверного проёма кухни в подсобку, по силуэту. Из поясницы торчали шипы, верхняя часть икр выпирала неестественно, голова была тяжёлой сверху и как будто колышущейся, так что ему придётся пригнуться, чтобы попасть в подсобку.

Но — при всём, что на нём было, — он был абсолютно беззвучен. Никакого шелеста, того, что обычно слышно от фэнси-дансера, когда тот готов выйти или только что закончил.

Дело в том, что мой отец никогда не танцевал. Он не ходил на пау-вау, чтобы бороться за призовые. Одно из немногих, что я о нём помню: он не называл традиционалистов у городской колонки или в магазине «пережитками», как я слышал от других. У него слова всегда перемешивались — у Дино тоже, — так что у него получалось не «пережиток», а «перебежчик».

Отец не был ни пережитком, ни перебежчиком. Он не говорил на языке, не знал историй и не переживал, что не знает. Раз-другой в год подписывался тушить какой-нибудь пожар, но не ради защиты родных земель предков. Потому что при подписании выдавали зелёные шерстяные штаны. Их он продавал охотникам к осени. Раз в год, рассказывала мама, он обычно приходил домой в трусах — со свёрнутой в плотный комок двадцаткой в руке, чтобы резервационные псы её не вынюхали.

Вот мой папа, каким я его знаю.

Но в год-два после того, как он то ли утонул, то ли его утопили — истории ходят разные, и каждая имеет смысл, — когда мы ещё жили на резервации и его сёстры иногда нас смотрели, они рассказывали нам об отце в нашем возрасте, когда его глаза ещё были широко открыты от мечтаний.

Он был помешан на луках, стрелах и повязках на голову, говорили они, — игрушечных, из торговой лавки. Я представляю: когда ты вырастаешь в ковбойских краях, то западаешь на сёдла, сапоги и аркан. Когда вырастаешь в индейских краях, телевизор объясняет тебе, как быть индейцем. И начинается это с луков, стрел и повязок. Они — захватывающая часть твоего наследия. И их всегда найдёшь в сувенирной лавке.

В те годы отец всегда сидел на трибунах пау-вау, рассказывали его сёстры — ну, мне и Дино, но Дино было год-два, так что истории, думаю, просто пролетали мимо него.

Меня же это задело. Что отец смотрел на тех танцоров с предельным вниманием, повязка туго стянута поверх волос. Как будто пытался впитать всё это, чтобы наполниться. Чтобы стать этим.

Кто бы не захотел надеть костюм фэнси-дансера? Это был бы очевидный следующий шаг.

Пышные накладки на спине, нарукавники, бисер, крутые мокасины до колена — и боевая раскраска. Она делает тебя похожим на убийц-инопланетян из космических фильмов. Когда лицо вот так — чёрное с белым — ты автоматически прищуриваешься как стрелок, как будто смотришь на Америку через столетия.

Я могу представить отца, прищуривающегося вот так на трибуне все те годы назад. Он притворяется. Он ждёт.

— Он был бы лучшим танцором среди нас, когда выпрямился бы снова, — сказала мне одна из его сестёр. Сама она не танцевала, но, проигрывая это снова в голове, я думаю, она говорила обо всех индейцах на всей резервации — может, даже на всей цепочке пау-вау. Она говорила, что если бы отец направил ту же энергию и дальновидность на свой наряд и свою программу, что и на поиск приключений после заката, его никто бы не смог остановить.

Вот как принято говорить о мёртвых, особенно о мёртвых индейцах. Всё о нереализованном потенциале, а не о реальных достижениях.

Мой отец, мой папа — он мог бы стать лучшим фэнси-дансером среди нас.

Вот почему я узнал его в ту первую ночь, когда он пересекал гостиную, потом кухню.

Его сапоги. Его накидки. Его силуэт фэнси-дансера.

В смерти он стал тем, кем никогда не смог в жизни.

И теперь он вернулся.

Или — был здесь несколько шагов.

Моё сердце колотилось от того, что я хотел назвать страхом, но что на самом деле было надеждой.

Наш дом, как я сказал, был модульным.

Можно уехать с резервации, но уровень дохода всё равно поселит тебя в резервационный дом, правда? Я однажды слышал, как мама говорила это по телефону, и оно прилипло к внутренней стороне моей головы так, что я понял: я буду коситься на этот уголок изнутри черепа всю оставшуюся жизнь, наверное.

Однажды я прочитал, что у детёныша слона нет пищеварительных ферментов, необходимых для жизни. Но он может их получить — и получает — поедая навоз матери.

Вот она, старая индейская история.

В общем, дом, который мы снимали, был площадью 1140 квадратных футов. Это я знал из наклейки на задней стенке кухонного шкафа под раковиной.

Квадратные футы ни о чём не говорят.

Для целей доставки наш дом был почти двадцать футов шириной и примерно втрое длиннее. Замеры я производил с помощью Дино, который удерживал рулетку неподвижно каждые двенадцать футов — с красным эскимо, таявшим у него в левом кулаке, — так что несколько дюймов могли потеряться.

Двадцать футов ширины — звучит как трейлер, я знаю; мы в одном тоже жили. Разница между трейлером и модульным домом в том, что модульный привозят и он там в общем-то остаётся, а трейлер сохраняет колёса и дышло, на котором его тянут, — чтобы при нужде мог кочевать. Юбки у обоих не переживают зиму, обшивка примерно та же, и если у тебя есть по одному такому, можно потереть их друг о друга, как воздушные кукурузные чипсы, и получить дом побольше и поинтереснее.

Я говорю всё это потому, что на следующей неделе после того, как я увидел отца, я обыскал каждый дюйм этих 1140 квадратных футов в поисках следов его прохождения.

Я хотел найти хоть один потерявшийся бисеринок, одно случайное ярко-синее перо. Даже восковой след на дверном косяке — там, где он мог дотронуться, стирая зуд со щеки.

Он вернулся и смотрит за нами, я знал.

Из-за этого я стал строже с Дино — доказать, что был хорошим старшим братом в отсутствие папы. Что я тяну его ношу.

Ещё из-за этого я начал осторожно расспрашивать маму об отце. Какой была его первая машина? Последняя? Где она его встретила? Что он делал? Он сам дал мне имя, или она? Какая была лучшая драка в его жизни? Сколько он мог поднять, если надо было?

Это вопросы девятилетнего, я знаю, а не шестиклассника. Но думаю, когда говоришь о папе, отматываешь годы назад — чем больше становишься ребёнком, тем больше он становится папой, правда?

И вот мы ели хрустящие рыбные палочки под игровые шоу ужина, а мама пожимала плечами, жевала и рассказывала мне какие-то истории. Не те, о которых я спрашивал, а те, что она помнила с тех пор, как он был в выпускном классе, а она во втором. Как папа однажды явился в школу с полностью обритой головой — что-то доказать учителю. Или как однажды она видела его стоящим у озера: он швырял в воду мусорный пакет с обувью — ботинок за ботинком.

До выпускного он не дотянул — кто вообще доходит? — но всё равно был там в тот день, хлопал громче всех, улюлюкал для каждого, кто пересекал сцену, и, по маминым словам, это, наверное, были первые или вторые выходные, которые ему пришлось провести в тюрьме.

Когда он умер, его не сразу нашли. Племенные копы, я имею в виду. Но все знали, где он. Наверное, некоторые ребята из моего собственного класса даже прокрались туда посмотреть, притащенные старшими братьями и сёстрами, — то есть они знали, что мой папа мёртв, раньше меня.

Это потому что грузовик, который он вёл, сломал шатун, который он не мог себе позволить заменить? Или потому что он был пьян, споткнулся и не смог встать?

Истории ходили разные, и мама говорила нам: правда любого из вариантов не вернёт его к жизни, и что — она говорила так только когда совсем падала духом — нам, может, всё равно было лучше. Иначе мы бы никогда не уехали.

Теперь я ходил в школу с более высоким процентом выпускников, и драк было меньше.

Ещё не было псов, улыбающихся нам из-за каждого угла, не было знакомых лиц в проезжающих машинах, не было снега, сходящего с гор так же, как раньше — но это всё должно было того стоить в конечном счёте.

И, насколько я мог судить, нигде в доме не было ни бисера, ни перьев, ни боевой раскраски. Никаких следов того, что папа проходил здесь. Я даже проверил мешок пылесоса, хотя мы почти не пользовались пылесосом, потому что запах горящих ремней всегда заставлял нас есть рыбные палочки на улице.

Но это не значило, что я прекратил искать.

Если следов не найти, может, я смогу восстановить, что он делал.

Снова и снова, всё медленнее и медленнее, я ходил тем путём, что видел: от кухни до подсобки. Около четырнадцати футов — чуть длиннее, чем рулетка. Я осматривал каждую спинку стула, каждый угол журнального столика, каждую стену, мимо которой он мог пройти, мимо которых он мог провести кончиками пальцев так, как я представляю, мёртвые прикасаются к твёрдым вещам: с изумлением.

Потом я пошёл в обратную сторону, рассудил, что он должен был пройти через гостиную до кухни, верно? А значит, прошёл прямо у меня за спиной, пока я стоял там во сне и смотрел на подъезд, — то есть, может, мой спящий мозг услышал, как снаружи подъехал его призрачный грузовик. Тот грузовик со сломанным шатуном — грузовик, который он уничтожил, а тот, может, уничтожил его. Я услышал его и встал посмотреть, как он идёт, но во сне оказался слишком медлителен. Он, наверное, уже входил в переднюю дверь, пока я раздвигал штору, а потом шёл у меня за спиной, пока мои спящие глаза пытались разглядеть что-то в темноте. Чистая случайность, что краем глаза я уловил движение, этот всплеск побудил меня проснуться, повернул голову — едва успел поймать, как он выскальзывает из кухни.

В подсобку.

Мама застала меня там, когда вернулась с работы.

У меня был её рулон скотча, я отрывал куски и прикладывал к каждой поверхности в этой комнате, пытаясь поднять что-нибудь, что доказало бы: я видел то, что видел.

— Джуниор? — произнесла она, стоя в дверях.

Объяснять я не стал. Вместо этого спросил: нет ли в этой комнате тайных отсеков, или старых фотоальбомов, или ящика со старой одеждой, что-нибудь вроде того?