Марк Андриссен требует заслуженного уважения. «Технологии — это слава человеческих устремлений и достижений, острие прогресса и реализация нашего потенциала», — писал Андриссен в 2023 году. «На протяжении сотен лет мы должным образом прославляли это — до недавнего времени»1. Андриссен остается одной из ключевых фигур в технологической индустрии уже более тридцати лет. В начале 1993 года Андриссен, будучи студентом Иллинойсского университета в Урбане-Шампейне (UIUC), предложил новую функцию в программном проекте ЦЕРНа, которому на тот момент было всего около двух лет и который тогда назывался «WorldWideWeb»2. Конкретно он предложил дополнение к языку разметки гипертекста — также известному как HTML, языку, на котором веб-сайты пишутся и по сей день, — позволяющее встраивать изображения непосредственно в страницы WorldWideWeb. Андриссен и Эрик Бина, программист из Национального центра суперкомпьютерных вычислений при UIUC, внедрили эту функцию в новый веб-браузер Mosaic, над которым они тогда работали3.

Инновация Андриссена и Бины дала старт современному вебу. Как писал инженер Роберт Меткалф, до этого момента лишь немногие считали, что Всемирная паутина может быть лучше существовавших тогда (а ныне архаичных) интернет-протоколов вроде Gopher, но после запуска Mosaic «несколько миллионов человек вдруг заметили, что веб, пожалуй, лучше секса»4. На следующий год Андриссен со своими бизнес-партнерами основал новую компанию, позже получившую название Netscape. Созданный в этой компании новый веб-браузер Netscape Navigator завоевал взрывную популярность. Netscape доминировал в раннем вебе на протяжении большей части 1990-х годов, пока его пользователи серфили по сайтам под писк и свист домашнего диалапа; компания стала символом бума доткомов того десятилетия. В конечном итоге, на исходе девяностых, Netscape уступил браузеру Internet Explorer от Microsoft в первом раунде «браузерных войн», но в начале 2000-х возродился в виде проекта с открытым исходным кодом — Mozilla Firefox.

К тому времени Андриссен уже заработал свои миллионы и был готов превратить их в миллиарды. В 2009 году Андриссен и Бен Хоровиц, один из его бывших сотрудников в Netscape, основали венчурную фирму Andreessen Horowitz, которую часто сокращенно называют a16z. Их фирма быстро стала одной из самых известных и успешных венчурных компаний в сфере технологий — это положение она сохраняет и сегодня. Они были ранними инвесторами в Airbnb, GitHub, Instacart, Instagram, Oculus, Pinterest, Skype, Slack и многие другие проекты. Сам Андриссен входит в советы директоров ряда других технологических компаний, включая Meta (материнскую компанию Facebook) и Coinbase (крупнейшую криптовалютную биржу в США). На планете практически нет человека, которого так или иначе не затронули бы результаты работы Андриссена или фирмы, которой он до сих пор помогает руководить. По любому определению, он принадлежит к аристократии Кремниевой долины, будучи одним из самых влиятельных людей со связями во всей индустрии — да и во всем мире, — за плечами которого стоит целая империя из людей и ресурсов. Любое его слово или действие мгновенно становится новостью. Однако он склонен избегать традиционных СМИ. Вместо этого он использует сайт a16z как собственный рупор, время от времени публикуя там интервью или эссе. А в октябре 2023 года он опубликовал кое-что еще: «Манифест технооптимиста», продвигающий идею о том, что технологии способны излечить практически все беды мира.

В своем манифесте Андриссен пытается противопоставить себя рационалистам Юдковского, эффективным альтруистам и другим людям, глубоко обеспокоенным экзистенциальным риском со стороны сверхразумного общего искусственного интеллекта (AGI). Он утверждает, что замедление прогресса в области ИИ — это «форма убийства», поскольку считает, что развитый AGI неизбежно спасет множество жизней. В его манифесте даже есть список врагов, и первым пунктом в нем значится «экзистенциальный риск». Но как бы сильно Андриссен ни стремился разграничить свои взгляды и позицию рационалистов и эффективных альтруистов, он не может полностью освободиться от их образа мыслей. Он принимает почти те же предпосылки, что и они, но использует их для того, чтобы прийти к совершенно иным выводам. (Даже его заявление о том, что замедление исследований в области ИИ — это форма убийства, выглядит как легкая модификация идеи о василиске Роко.) Андриссен утверждает, что приближается взрыв интеллекта, и прямо ссылается на Курцвейла и его закон ускоряющейся отдачи. Он, по-видимому, даже согласен с лонгтермистами в том, что существование большего количества людей — это всегда благо, и уж точно разделяет их взгляды на наилучшую судьбу для Вселенной. «Наша планета катастрофически малонаселена»ⁱ, — утверждает он, заявляя, что Земля может «запросто» прокормить более пятидесяти миллиардов человек, а численность человечества взлетит далеко за эти пределы, когда мы устремимся к звездам. Как и Курцвейл, Андриссен не считает, что у нас есть особый выбор. Единственная альтернатива, которую он видит, — это уничтожение. Мы должны либо расширяться вечно, либо угаснуть. «Отсутствие роста — это стагнация, которая ведет к мышлению с нулевой суммой, внутренним распрям, деградации, краху и, в конечном счете, к смерти»5.

Чтобы подпитывать это вечное расширение, Андриссен хочет, чтобы люди потребляли больше энергии, чем сейчас, — гораздо больше. «Мы должны поднять всех до нашего уровня энергопотребления, затем увеличить наше потребление в 1000 раз, а затем поднять потребление всех остальных тоже в 1000 раз».ⁱⁱ Андриссена не беспокоит, как этот рост потребления (и численности населения) может отразиться на окружающей среде. Он считает технологии экологической панацеей; «устойчивое развитие» находится в его списке врагов. «Управление рисками», «доверие и безопасность», «капитализм заинтересованных сторон» и «технологическая этика» тоже в этом списке наряду с «социальной ответственностью». Андриссен выступает против любых ограничений власти рынков, корпораций и капитала. Он утверждает, что разработка новых технологий в условиях капитализма без ограничений «по своей сути филантропична» и что самое важное — создавать как можно больше технологий и как можно быстрее. Андриссен — как Курцвейл, Юдковский и все остальные — совершенно не задумывается о том, как направлять подобные инновации, и не говорит о том, как конкретно продвигать и стимулировать технологическое развитие, хотя возникает ощущение, что государственные инвестиции, которые изначально и превратили Кремниевую долину в корпоративного гиганта, его не интересуют. Вместо этого его волнует лишь ускорение. Он хочет, чтобы экспоненциальные кривые Курцвейла подпитывали рост технологий и капитализма до скончания веков. Андриссен даже рассуждает о вечном будущем экономической статистики, заявляя, что «поскольку человеческие желания и потребности бесконечны, экономический спрос бесконечен, а рост числа рабочих мест может продолжаться вечно»6.

Это видение бесконечного создания рабочих мест даже после тепловой смерти Вселенной выглядит как межгалактическая империя эффективных альтруистов, отраженная в кривом зеркале стартап-культуры. И это именно так. Манифест Андриссена заканчивается списком «Святых покровителей технооптимизма»; неудивительно, что в нем соседствуют Курцвейл и немало либертарианцев. (Есть и более удивительные и нелепые имена, вроде Бертрана Рассела и Энди Уорхола.) Но два самых показательных пункта в этом списке — псевдонимы из Твиттера: @bayeslord и @BasedBeffJezos (он же Гийом Вердон, основатель ИИ-стартапа), два родоначальника зарождающегося движения «эффективного акселерационизма»7. «Технологические и рыночные силы (технокапитал) ускоряются в своей мощи и возможностях. Эту силу невозможно остановить», — написали они в своем «инаугурационном» списке принципов, опубликованном на платформе Substack в 2022 году. «Эффективный акселерационизм, e/acc, представляет собой набор идей и практик, направленных на максимизацию вероятности технокапиталистической сингулярности и, как следствие, возможности процветания эмерджентного сознания»8. Они даже утверждают, будто статистическая термодинамика требует, чтобы «человечество решало проблемы посредством технологического прогресса и роста», просто как «следствие нашей физической реальности»9. (Откровенно говоря, это чушь. Все обстоит с точностью до наоборот. Термодинамика и статистическая механика — это первоисточник неумолимого требования природы, гласящего, что любой рост всегда заканчивается.)ⁱⁱⁱ Эффективные акселерационисты противопоставляют себя ИИ-«думерам» (паникерам вроде рационалистов и эффективных альтруистов), называя себя «ЭА, но базированными» (EA, but based), хотя и признают общее с ними стремление к вечно расширяющейся технологической утопии в космосе10. «Прекратите бороться с термодинамической волей Вселенной11. Вы не можете остановить ускорение. Вам остается только принять его. У С К О Р Я Й Т Е С Ь»12.

Эффективный акселерационизм оказался относительно популярен среди основателей стартапов, венчурных капиталистов и определенных кругов гиперактивных интернет-пользователей. Некоторые стали добавлять аббревиатуру «e/acc» в свои профили в социальных сетях — так поступил и Андриссен, оказавшись в одной компании с печально известным «фарма-бро» Мартином Шкрели и, по какой-то причине, рэпером из девяностых MC Hammer. Многие идеи, отстаиваемые Андриссеном и эффективными акселерационистами, воспринимаются вполне серьезно и другими технологическими миллиардерами. Сэм Альтман верит в скорое появление AGI и, подобно Андриссену и Курцвейлу, считает, что это приведет к «закону Мура для всего»13. Именно с помощью этого механизма OpenAI, предположительно, заполучит все богатства мира: частная сингулярность, при которой все блага аккумулируются в руках одной компании, создавшей AGI, который и запустил взрыв интеллекта. Альтман полагает, что это произойдет в ближайшее время. «Если вы верите в то же, во что верю я относительно сроков создания AGI и того эффекта, который он окажет на мир, трудно тратить много ментальных циклов на размышления о чем-то еще», — признался он в 2019 году. — «Поэтому в последние несколько лет я глубоко не задумывался о том, что потребуется для решения, по сути, любой другой проблемы»14.

Альтман сказал это в интервью экономисту Тайлеру Коуэну, и контекст здесь особенно показателен. Коуэн не спрашивал его об ИИ. Вместо этого он задал вопрос о жилищной политике в Сан-Франциско и его окрестностях. Альтман предварил свой ответ заявлением об AGI, чтобы объяснить, почему он мало думал о жилищной политике, но этот ответ также подразумевает, что всё остальное, кроме AGI, в конечном счёте лишь сноска на полях. В этом и заключается ключевая притягательность идеологии технологического спасения, которая особенно важна для миллиардеров и топ-менеджеров Кремниевой долины: сведение всех мировых проблем к одному лишь вопросу компьютерных технологий. Альтман даже утверждает, что само спасение демократии требует роста, который якобы обеспечат технологические стартапы. «Демократия работает только в растущей экономике. Без возвращения к экономическому росту демократический эксперимент провалится»15. А в 2023 году Альтман и Илья Суцкевер заявили, что AGI решит проблему глобального потепления. «Я не хочу говорить об этом легкомысленно, потому что изменение климата — это очень серьёзная и сложная проблема, но я думаю, что как только у нас появится действительно мощный сверхразум, решение проблемы изменения климата не составит особого труда для подобной системы», — сказал Альтман. — «Мне кажется, это показывает, насколько масштабно мы должны мечтать. Понимаете, если представить систему, которой можно сказать: "Расскажи, как дешево производить много чистой энергии", "Расскажи, как эффективно улавливать углерод", а затем "Расскажи, как построить завод для этого в планетарном масштабе" — если вы способны на такое, то сможете сделать и многое другое»16. Альтман настолько уверен в этом «плане» — решить проблему глобального потепления, попросив несуществующий и невнятно определенный AGI исполнить три желания, — что готов поставить на кон наш климат и наше будущее. «Нам действительно нужно гораздо больше энергии в мире», — говорит он. — «ИИ потребуется много энергии... К сожалению, я всё ещё ожидаю, что мир движется по пути, где нам придётся предпринять что-то радикальное в отношении климата, например, использовать геоинженерию в качестве пластыря, временной меры»17. Билл Гейтс также давно является сторонником геоинженерии как решения проблемы изменения климата, несмотря на её колоссальные риски18. (Вряд ли стоит удивляться тому, что Альтман и Гейтс поют в один голос, учитывая, что их финансовые интересы тесно связаны через контракт OpenAI с Microsoft.) Это очень удобная мысль: она даёт разрешение потреблять столько энергии, сколько нужно вашим компаниям, невзирая на экологические последствия, ради великой цели, которая всегда маячит где-то за горизонтом.

Тем временем другие технологические миллиардеры работают над созданием интеллектуального движения, призванного подвести теоретическую базу под идею роста любой ценой. «Один из важнейших фактов в мире и истории цивилизации на сегодняшний день заключается в том, что темпы прогресса не были постоянными», — заявил технологический миллиардер Патрик Коллисон в 2019 году. — «Как происходит прогресс, как мы открываем полезные знания, как они распространяются и как мы можем делать это лучше?.. В таком прогрессе заложен моральный императив, и мы не должны упускать этот факт из виду»19. Коллисон основал компанию по обработке платежей Stripe вместе со своим братом Джоном в 2010 году; он входит в число самых молодых миллиардеров мира, а его состояние оценивается в 7,2 миллиарда долларов. В 2019 году Коллисон и Коуэн написали эссе о необходимости создания новой «науки о прогрессе», которая «изучала бы успешных людей, организации, институты, политику и культуры, возникшие к настоящему времени, и пыталась бы выработать политические меры и рецепты, способные улучшить нашу способность генерировать полезный прогресс в будущем»20. С этой целью братья Коллисоны профинансировали несколько различных проектов, включая Roots of Progress («Истоки прогресса») — некоммерческую организацию, занимающуюся «формированием новой философии прогресса», основанной на «более четком понимании природы прогресса, его причин, ценности и важности, того, как мы можем управлять его издержками и рисками, и, в конечном счёте, как мы можем ускорить прогресс, гарантируя при этом, что он пойдёт на пользу человечеству»21. Коллисоны также участвовали в создании нового подразделения Stripe — Stripe Press, медиа- и издательского проекта, продвигающего схожие идеи о будущем технологий, прогресса и роста. Stripe также издает Works in Progress — журнал о «новых и недооцененных идеях по улучшению мира»22.

Одна из таких «недооцененных» идей — потребление как можно большего количества энергии. «Должен признаться: я эргофил. Я обожаю энергоемкие процессы и увеличение мощности (в физическом смысле), доступной каждому из нас», — писал Бенджамин Райнхард в Works in Progress в октябрьской статье 2022 года под названием «Сделать энергию слишком дешевой, чтобы ставить счетчики». «В крайнем случае, энергия — это единственный дефицитный ресурс... Ограничить наши энергетические амбиции — значит обречь себя на вечный дефицит»23. Райнхард, который описывает свою работу как «поиск способов воплотить в жизнь как можно больше потрясающих научно-фантастических вещей», раньше верил в устойчивое развитие24. «Как калифорнийский ребенок 1990-х, я вырос на «Капитане Планете», «Долине папоротников» и похожих на парковочные автоматы терминалах, куда можно было бросить четвертак, чтобы спасти дерево в Амазонии», — писал он. — «Было очевидно, что энергоемкие процессы означают хищническую индустрию, уничтожающую первозданную природу, птиц, гибнущих в черной жиже, разрушение, радиоактивные отходы, дымящие трубы, войны за пылающие нефтяные месторождения и перегревающуюся планету»25. Но затем, по его словам, «изменилось лишь то, что я понял, как устроен мир»26. Потребление большего количества энергии, по мнению Райнхарда, означает, что мы могли бы повысить уровень жизни каждого человека. Предвосхищая манифест Андриссена, который будет опубликован примерно год спустя, Райнхард писал в Works in Progress, что «устойчивое развитие... означает пирог фиксированного размера и конфликты, которые неизбежно из-за этого возникают... Возобновление тренда на экспоненциальный рост производства энергии способно как решить проблемы прошлого, так и открыть невероятные возможности для процветания человечества». Потребление большего количества энергии, утверждал он, «не только совместимо с заботой об окружающей среде и человечестве, но и критически важно для процветающего будущего, в котором мы не станем драться за фиксированный пирог... Вместо того чтобы стыдиться [непомерного энергопотребления американцев], давайте использовать его в качестве путеводной звезды. Эргофильный мир — единственный способ добиться того, чтобы каждый человек получил то качество жизни, которым сегодня наслаждаемся мы, немногие». Как и Андриссен, Райнхард не беспокоится об экологических последствиях, поскольку, по его утверждению, решение подобных проблем, «как ни парадоксально, — это большее количество энергии». Использование большего количества энергии порождает больше отходов, но Райнхард пишет, что «большее количество энергии способно решить и проблему отходов: при достаточно высоких температурах распадается всё, так что проблемы мусора и вредных отходов могут просто исчезнуть»27.

Похоже, Райнхард предлагает попросту сжигать все отходы, и когда я прошу его прояснить этот момент, он подтверждает, что именно это и имеет в виду. «В этом нет ничего суперстранного или футуристического. Существуют высокоэффективные мусоросжигательные печи. Я прожил в Сингапуре чуть больше года, и именно так там и поступают с отходами, — говорит он. — У них просто есть эти сверхвысокоэффективные мусоросжигатели, и они просто сбрасывают туда всё подряд. Я не знаю точно, как это устроено, но, насколько я понимаю, это очень, очень чисто... Я предполагаю, что в процессе выделяется некоторое количество летучих газов и угля, а также, вероятно, стекает какой-то металлический шлам»28. Если бы Райнхард изучил вопрос глубже, он, возможно, обнаружил бы, что мусоросжигательные заводы в Сингапуре далеко не так экологичны, как ему хотелось бы верить. Оставшиеся твердые отходы представляют угрозу для окружающей среды; их утилизация — серьезная проблема, которую Сингапур в основном решает путем вывоза на небольшой остров-свалку Пулау-Семакау, но к 2035 году этот остров будет полностью заполнен. Кроме того, эти заводы выбрасывают колоссальные объемы углекислого газа. И хотя сингапурские чиновники по охране окружающей среды утверждают, что дым из печей очищается от вредной пыли и загрязняющих веществ, когда в 2019 году их спросили, проводились ли исследования уровня заболеваемости в районах, прилегающих к мусоросжигательным заводам, они уклонились от ответа29.

Но вместо обсуждения подобных деталей статья Райнхарда рисует картину желанного для него будущего с неограниченным потреблением энергии:

Вы просыпаетесь в своем доме на живописном побережье искусственного острова у берегов Южной Америки. Вам всегда немного неловко за дешевый синтетический песок, когда приходят гости, но людям во все времена приходилось чем-то жертвовать, чтобы позволить себе просторное жилье для семьи. Вы прощаетесь с близкими и отправляетесь на работу. По дороге вы немного работаете над новым способом создания высокотемпературных сверхпроводников. Вы полнейший дилетант, но сочетание фиксированной платы за безграничные вычислительные мощности и нового тренда на неэффективные, но модульные технологии сделало изобретателем почти каждого. Довольно быстро вы добираетесь до нижней станции сингапурского космического лифта: благодаря дешевым космическим запускам, низкой стоимости вывода сырья в космос с помощью рельсотронов и снижению стоимости материалов весь этот проект оказался экономически оправданным.^iv Каждый раз, когда вы видите этот невероятно тонкий трос, уходящий ввысь, кажется, в абсолютную пустоту, это поражает ваше воображение: если возможно такое, то что еще возможно? Вы проверяете новую партию препаратов для продления жизни, которые можно синтезировать только в условиях идеальной невесомости. А затем срываетесь на спонтанную встречу с друзьями в Токио.

Пока вы все наслаждаетесь ужином (приготовленным из ингредиентов, выращенных в том же здании и сорванных всего за пять минут до готовки), знакомый одного из ваших друзей, ученый-материаловед, рассказывает о последних достижениях в области физического моделирования. Вы наслаждаетесь еще одной неожиданной личной встречей, чувствуя благодарность за свои межконтинентальные связи. По дороге домой вы еще немного возитесь с чертежом своего сверхпроводника. Шансы невелики, но это может дать вам ресурсы, чтобы выбраться из нижних 25 процентов, чтобы ваши дети могли жить еще лучше, чем вы. Всё хорошо, думаете вы, но могло бы быть и лучше.

За весь день вы ни разу не столкнулись с таможней, поскольку значение вестфальских национальных государств сошло на нет, как только любой человек получил возможность оказаться в любой точке планеты в течение двух часов. Они все еще существуют, но контролируют то, где вы можете жить, работать и куда путешествовать, примерно так же, как города в двадцатом веке30.

«Устойчивое развитие означает вечный дефицит — в нашей способности исследовать, строить и созидать, — заключает Райнхард. — Я хочу безграничных возможностей для человечества»31.

Статья Райнхарда появилась в специальном выпуске журнала Works in Progress, состоящем из (почти исключительно положительных) откликов на одну-единственную книгу, также опубликованную Stripe Press: «Где мой летающий автомобиль?» Дж. Сторрса Холла, энтузиаста нанотехнологий и коллеги Эрика Дрекслера. Книга Холла читается как более пространная версия манифеста Андриссена. В ней звучит даже похожий обиженный тон. «Если вы технолог, работающий над каким-то новым, чистым и неиссякаемым источником энергии, — пишет Холл, — на вас будут нападать, ваше изобретение будет неверно истолковано и искажено активистами, демонизировано невежественными журналистами и задушено регулированием. Но только в том случае, если оно работает»32. Холл утверждает, что существует огромное скопище «недеятелей» — в основном экологов, бюрократов и ученых, — которые тянут человечество назад и не дают «деятелям», таким как инженеры и технологи, занять их законное место в качестве моральных лидеров человечества. «Недеятели выступают за стагнацию и рады превратить нашу цивилизацию в коллективного лежебоку», — пишет он33. Решение, по его словам, заключается в том, чтобы использовать больше энергии. Он утверждает, что начиная примерно с 1800 года потребление энергии на душу населения в США росло устойчивыми темпами вплоть до 1970-х годов, когда оно вышло на плато. «Чтобы по-настоящему вернуть себе право по рождению и оптимистичное будущее, — пишет он, — мы должны вернуться на эту кривую роста», которую Холл называет «сердцебиением нашей цивилизации»34. Не сойди мы с этой кривой, утверждает Холл, мы бы уже жили в мире, по сравнению с которым видение Райнхарда показалось бы будничным: с персональным космическим кораблем на термоядерном синтезе в каждом гараже, нанотехнологиями, превращающими равнины Западного Техаса в копию Йосемитской долины, и сферой Дайсона, окружающей Солнце35.

Несмотря на то, что книга Холла во много раз длиннее манифеста Андриссена, аргументирует свои утверждения он ничуть не лучше. Нанотехнологии, которые он предлагает, — того же рода, о каком говорят Курцвейл и Дрекслер, и страдают они от тех же самых проблем. Кроме того, Холл слишком уж легковерно относится к холодному термоядерному синтезу — лженаучной теории из 1980-х годов, которая давно развенчана. Он заявляет, что «изменение климата — это заноза, а не палач», и отмахивается от его последствий как от погрешности округления в мировом ВВП. Это мало того что неверно, так еще и игнорирует тот факт, что мировой ВВП — ужасный показатель для оценки человеческих страданий и ущерба окружающей среде36^v. Холл жаждет своего рода сингулярности энергопотребления, однако наращивание объемов используемой энергии не позволит нам изобрести способ обойти фундаментальные ограничения физики. Да и кривая энергопотребления на душу населения в какой-то момент все равно должна была прекратить рост — это очередной пример экспоненциального роста. (Общее энергопотребление человечества по-прежнему неуклонно растет, стабилизировалось лишь потребление энергии на душу населения.) Рост рано или поздно должен прекратиться; этого требует как минимум физика. Тем не менее, подобно Андриссену, Альтману и Райнхарду, Холл преподносит необходимость вечного роста энергопотребления в моральных категориях. «Одним из поистине выдающихся интеллектуальных достижений XX века, стоящим в одном ряду с теорией относительности, квантовой механикой, молекулярной биологией жизни, а также вычислительной техникой и теорией информации, стало понимание истоков морали в эволюционной теории игр», — пишет он. «Главное здесь заключается в том, что эволюционное давление на то, что мы считаем моральным поведением, возникает только при ненулевой сумме взаимодействий. В динамичном, растущем обществе люди могут взаимодействовать на принципах сотрудничества, и в результате оба окажутся в выигрыше. В статичном обществе без экономического роста стимулы к морали и сотрудничеству исчезают: вы можете улучшить свое положение только за счет того, что отберете что-то у другого. Общество с нулевой суммой — это рецепт зла: оно превозносит берущих и подавляет созидателей»37.

В этом анализе сомнительно очень многое: теория игр не является набором моральных предписаний, а эволюционная психология имеет шаткую основу даже в лучших своих проявлениях. Но самое очевидное опровержение утверждения о том, что рост необходим для предотвращения распрей и войн, заключается в том, что этих самых распрей и войн было предостаточно даже в периоды неослабевающего роста. Период времени, когда энергопотребление человечества на душу населения росло по экспоненте, включает обе мировые войны и множество других конфликтов. После того как в 1970-х годах мы сошли с этой кривой, общее энергопотребление человечества (суммарное, а не на душу населения) и ВВП продолжили экспоненциальный рост, однако войны и беспощадная конкуренция никуда не делись и в последующие годы. Похоже, что раздоры и соперничество в значительной степени, а возможно, и полностью, не зависят от потребления энергии и экономического роста. Но даже если бы это было не так, нам рано или поздно пришлось бы найти способ покончить с конфликтами без экспоненциального роста энергопотребления, поскольку поддерживать такой рост бесконечно попросту невозможно. Будь Холл прав во всем, и даже если бы мы великодушно допустили существование сверхсветового варп-двигателя, это означало бы лишь то, что через четыре тысячи лет, когда непрерывный рост заставит человечество использовать всю энергию во Вселенной, мы будем вести бесконечные межгалактические войны с помощью лучей смерти, работающих от сфер Дайсона (возможность создания которых Холл, к слову, вполне допускает).

Эти проблемы не смущают Холла, и, судя по всему, они так же мало беспокоят Джеффа Безоса. «Мы хотим использовать много энергии. Мы хотим использовать много энергии на душу населения, — говорит он38. — Каждый на этой планете захочет стать гражданином первого мира и потреблять энергию в объемах первого мира. А те, кто уже сегодня являются гражданами первого мира и потребляют энергию в соответствующих масштабах? Мы захотим использовать еще больше энергии». Для этого, по словам Безоса, нам придется покинуть Землю. Мы «не хотим оказаться в цивилизации застоя, а именно это станет реальной проблемой, если мы просто останемся на этой планете, — это долгосрочная проблема... Даже при повышении эффективности вам все равно придется нормировать потребление энергии. И для меня это не выглядит как захватывающая цивилизация для внуков наших внуков»39.

Для Холла на кону в выходе в космос стоит еще большее. «Человеческому обществу будущего отчаянно необходим фронтир. Без внешнего вызова мы вырождаемся в склоки [и] самообман», — пишет Холл в книге «Где мой летающий автомобиль?». «Но Солнечная система — противник, достойный нашей стали; а за ней и галактика — тем более»40. Райнхард тем временем высказывается более прямолинейно. «Мне нравится человечество. Я думаю, что наш путь к звездам — это благо, — говорит он мне. — Если каким-то образом я буду все еще жив через тысячу лет и мы продолжим идти по этой траектории, где мы просто пожираем звезды [то есть окружаем их сферами Дайсона]... я буду очень счастлив»41.

Райнхард не одинок в своем базовом стремлении отправиться в космос. Илон Маск, как известно, сказал: «Я бы хотел умереть на Марсе, только не от удара при посадке»42. Плохая новость для Райнхарда — и, если верить ему на слово, хорошая для Маска — заключается в том, что умереть на Марсе очень и очень просто.

*    *    *

В 1972 году довольно сухая книга группы исследователей из MIT неожиданно стала бестселлером, разошедшимся в итоге миллионными тиражами43. Эта книга, «Пределы роста», представляла собой доклад, подготовленный по заказу Римского клуба — объединения ученых, экономистов, промышленников и общественных деятелей. Рабочая группа создала компьютерную модель человеческой деятельности (для того времени это было относительно новой идеей), которая учитывала рост населения, промышленное производство, загрязнение окружающей среды и истощение природных ресурсов, включая продовольствие и воду. Прогнозы, выданные компьютерной моделью, оказались мрачными. «Если существующие тенденции роста численности населения мира, индустриализации, загрязнения окружающей среды, производства продовольствия и истощения ресурсов останутся неизменными, то пределы роста на этой планете будут достигнуты в течение ближайших ста лет», — писали авторы. «Наиболее вероятным результатом этого станет довольно внезапное и неконтролируемое снижение численности населения и объема промышленного производства» — иными словами, гибель и разрушение в глобальном масштабе44.

Сегодня о «Пределах» говорят нечасто, но в то время их культурное влияние было колоссальным. «Газеты и журналы раз за разом возвращались к исследованию MIT и его мрачным выводам, превратив саму идею "пределов" в лейтмотив десятилетия», — пишет историк и писатель У. Патрик Маккрей45. Книга даже сыграла свою роль в формировании внутренней и внешней политики государств. «Пределы» вызвали реакцию со стороны членов правительства США и сформировали повестку дня конференций ООН. Лидеры развивающихся стран беспокоились, что прекращение роста навсегда законсервирует статус-кво, оставив их в подчинении у глобального высшего класса. Китай использовал модели, похожие на описанную в «Пределах», для разработки своей политики «одна семья — один ребенок»46. Оглядываясь назад после поражения от Рональда Рейгана на выборах 1980 года, Джимми Картер отмечал, что «попытки справиться с ограничениями» были «подспудной темой» его президентства47. Но как в 1970-е годы, так и сегодня идея существования пределов для роста — любого рода — была тем, с чем соглашались далеко не все. «Мы обнаружили, что технологический оптимизм является самой распространенной и самой опасной реакцией на наши выводы, — писали авторы «Пределов». — Вера в технологию как в окончательное решение всех проблем может отвлечь наше внимание от самой фундаментальной проблемы — проблемы роста в ограниченной системе — и помешать нам предпринять эффективные действия для ее решения»48.

Этот спор был давним — он восходил как минимум к Томасу Мальтусу в конце XVIII века, — но «Пределы» спровоцировали особенно эмоциональную и разнородную реакцию. Часть возражений исходила от экономистов вроде Джулиана Саймона, который позже выиграл знаменитое пари у Пола Эрлиха (автора другого, опубликованного чуть ранее неомальтузианского трактата «Демографическая бомба»), правильно предсказав, что стоимость определенных природных ресурсов в течение 1980-х годов снизится; часть — от консервативных комментаторов, таких как писатель-фантаст Джерри Пурнель (чей ответ на «Пределы» произвел глубокое впечатление на юного Элиезера Юдковского)49.

Но, пожалуй, наиболее влиятельным в долгосрочной перспективе оказался ответ на «Пределы» со стороны физика из Принстона. Вместо того чтобы отрицать базовые предпосылки «Пределов», Джерард О’Нилл хотел найти выход из описанной в них ловушки. Земля — ограниченная система, поэтому О’Нилл предложил полностью ее покинуть. В своей книге 1976 года «Высокий рубеж» О’Нилл изложил планы по созданию серии постоянно увеличивающихся космических станций. В основном они должны были иметь форму цилиндров, быстро вращающихся для создания искусственной гравитации на внутренней поверхности. Используя пусковые системы, которые казались вполне логичной экстраполяцией существовавших тогда технологий на несколько десятилетий вперед, О’Нилл предположил, что подобные космические станции можно строить из лунного грунта и астероидов, обустраивая внутреннее пространство этих вращающихся цилиндров с помощью почвы, воды, растений и, в конечном счете, зданий и людей (рис. 5.1а). Самый маленький из его проектов мог бы вместить тысячи людей; самый большой представлял собой пригородный мегаполис в космосе с миллионами жителей, обитающих на внутренней площади, превышающей площадь Манхэттена. Солнечная система, рассуждал он, могла бы легко вместить множество таких космических станций: сырья в поясе астероидов и на внешних спутниках планет было в избытке, а энергия Солнца могла без труда обеспечивать тысячи или миллионы подобных станций. Как и сегодняшние технологические миллиардеры, О’Нилл полагал, что ресурсы, полученные благодаря выходу в космос, снизят количество конфликтов. Войны на Земле были «битвами за ограниченные, нерасширяемые клочки земли», писал он, в то время как его космические станции были «воспроизводимыми, так что никому не придется чувствовать себя стесненным жесткими границами». О’Нилл также видел в освоении космоса способ исцелить экосистемы Земли, страдающие от человеческой жизнедеятельности. Переселение большей части человечества в космос, по его мнению, оставило бы после себя «свободную от промышленности пасторальную Землю», которая служила бы туристическим курортом для обитателей цилиндров50. В конечном счете О’Нилл считал этот исход в космос единственным жизнеспособным путем развития человечества. Существуют «три возможности для цивилизации, достигшей примерно нашего уровня, — говорил он. — Первая — это застой, вторая — уничтожение, и третья — экспансия во внеземное пространство посредством космических колоний»51.

Чтобы доказать осуществимость этих грандиозных планов, О’Нилл опубликовал серию технических отчетов и схем космических станций, подробно объясняя, что потребуется для их строительства. Он также построил значительно уменьшенную модель «электромагнитной катапульты» — перспективной пусковой системы, с помощью которой предлагалось перемещать огромные массивы материалов, необходимых для создания цилиндрических поселений. Одним из членов исследовательской группы, создавшей этот прототип, был Эрик Дрекслер, чье последующее увлечение сомнительными нанотехнологическими фантазиями стало еще одной попыткой вырваться за рамки ограничений, описанных в «Пределах»; его книга «Машины создания» была косвенно навеяна «Высоким рубежом» О’Нилла.

Идеи О’Нилла получили широкое распространение в 1970-х и 1980-х годах. Вокруг них сформировалось «Общество L5» (названное в честь стабильной точки в системе Земля — Луна, идеально подходившей для размещения космической станции), которое пропагандировало их среди широкой публики как жизнеспособный путь к великому и светлому будущему. Стюарт Бранд, создатель «Каталога всей Земли», с энтузиазмом делился идеями О’Нилла со своими многочисленными подписчиками и контактами в деловых и академических кругах. А один склонный к науке старшеклассник из Флориды настолько увлекся замыслами О’Нилла, что рассказал о них в школьной газете. «Земля конечна, — говорил восемнадцатилетний Джефф Безос, — и если мировая экономика и население продолжат расти, то космос — единственный путь»52. Безос снова повторил идеи О’Нилла в своей речи лучшего выпускника 1982 года в средней школе Майами Пальметто, где заявил одноклассникам, что хочет «вывезти всех людей с Земли и превратить ее в огромный национальный парк» — так в то время резюмировала его выступление газета Miami Herald53. Затем Безос поступил в Принстон, где посещал семинары, которые вел сам О’Нилл.

Сегодня, спустя более тридцати лет после смерти О’Нилла, Безос, когда говорит о будущем человечества в космосе, по-прежнему рассуждает точь-в-точь как его прежний профессор — вплоть до беспокойства по поводу культуры застоя, если мы останемся здесь, на Земле. «Чего мы хотим — стагнации и нормирования или динамизма и роста? — вопрошал Безос в 2019 году. — Это простой выбор. Мы знаем, чего хотим»54. «Я бы очень хотел увидеть триллион людей, живущих в Солнечной системе, — сказал он в 2023 году. — Мы можем легко прокормить цивилизацию такого масштаба за счет всех ресурсов Солнечной системы... Единственный способ прийти к этому видению — создание гигантских космических станций... Мы будем брать материалы с Луны, околоземных объектов, из пояса астероидов и так далее, строить гигантские колонии типа цилиндров О’Нила, и люди будут жить в них»55. Как и О’Нилл, Безос считает, что это пойдет на пользу Земле — он утверждает, что «мы перенесем всю тяжелую промышленность за пределы Земли, а сама Земля будет зонирована под жилую застройку и легкую промышленность», что, уверяет он нас, вернет планету в некое догреховное состояние56. «500 лет назад, в доиндустриальную эпоху, мир природы был первозданным... Мы променяли часть этой девственной красоты на все те блага, которыми обладаем как развитое общество. И мы можем получить и то, и другое, но для этого нам нужно отправиться в космос»57.

О чем Безос умалчивает, так это о проблемах, которые за прошедшие десятилетия обнаружились в концепции бесконечного изобилия О’Нилла. Технологические достижения, на которые надеялся О’Нилл в надежде запустить электромагнитную катапульту, попросту не материализовались (хотя О’Нилл и не мог знать об этом, когда писал «Высокий рубеж»). Безос считает свою аэрокосмическую компанию Blue Origin своей «самой важной работой», поскольку она позволит человечеству жить в космосе58. Но О’Ниллу пришлось постулировать существование электромагнитной катапульты именно потому, что он понимал: ракеты не способны вывести на орбиту массу, достаточную для строительства одного из его цилиндров. Максимальная полезная нагрузка самой мощной ракеты для дальнего космоса из когда-либо летавших на момент написания этой книги — Space Launch System (SLS) НАСА — составляет тридцать восемь метрических тонн; для строительства самого маленького из спроектированных О’Ниллом поселений потребовалось бы более тринадцати тысяч запусков SLS59. (О’Нилл предполагал, что электромагнитная катапульта будет работать на Луне. Запуск ракет в условиях более низкой лунной гравитации увеличил бы их максимальную полезную нагрузку, но недостаточно для решения этой проблемы — к тому же далеко не все компоненты цилиндра О’Нила можно получить на Луне. Некоторые вещи, такие как люди и продовольствие, могут поступать только с Земли.) И все же неудача с электромагнитной катапультой О’Нилла — далеко не единственная проблема с его планом (как и почти с любым другим планом) переселения людей в космос.

*    *    *

Планы Илона Маска в отношении Марса действительно предполагают нечто большее, чем просто смерть на этой планете. По его словам, полет на Марс «позволяет нам создать резервную копию биосферы, защитив всю известную нам жизнь от земной катастрофы»60 — например, от падения астероида, ядерной войны или вышедшего из-под контроля ИИ. Или, как он выразился в Твиттере: «Мы должны сберечь огонек сознания, став космической цивилизацией и распространив жизнь на другие планеты»61. Его излюбленный план по реализации этой идеи заключается в доставке людей на Марс — сначала нескольких, а затем множества, с конечной целью отправить туда миллион человек к 2050 году62. На момент написания этих строк он заявляет, что планирует посадить ракету SpaceX на Марс к 2029 году63. Хотя воспринимать Маска всерьез становится все труднее — весьма вероятно, что за месяцы между написанием и публикацией этой книги он наговорит и сделает еще много странного или оскорбительного, — он по-прежнему обладает колоссальной властью и влиянием, а SpaceX, безусловно, остается серьезной компанией, по крайней мере сейчас. На 2024 год она является единственным провайдером пилотируемых запусков для НАСА с американской земли, ее система Starlink — один из немногих вариантов мобильной связи во многих по-настоящему глухих уголках планеты, а будущие версии существующих ракет-носителей Starship от SpaceX теоретически могли бы долететь до Марса. В 2018 году ракета SpaceX даже вывела электромобиль Tesla на орбиту, проходящую за Марсом. График Маска касательно Марса, скорее всего, излишне оптимистичен: за эти годы он называл множество других дат высадки людей и беспилотных посадок на Красную планету и сорвал их все — однако посадка ракеты SpaceX на Марс в течение следующих нескольких десятилетий выглядит вполне реальной возможностью64. Проблема заключается во всем остальном, что входит в видение Маска. Космос — будь то Марс или что-то еще — просто неподходящее место. Никто не полетит отважно покорять неизведанное, чтобы прожить там жизнь, создать семьи и построить общины — ни сейчас, ни в обозримом будущем, ни, пожалуй, когда-либо вообще.

Возьмем, к примеру, Марс. В точке максимального сближения до него пятьдесят шесть миллионов километров (тридцать пять миллионов миль). Самый разумный маршрут туда — тот, которым летели почти все марсианские зонды и посадочные модули, — требует от шести до девяти месяцев полета в глубоком космосе перед выходом на орбиту Красной планеты. Это огромный срок — дольше, чем проводили в космосе почти все люди, за исключением единиц, и гораздо дольше, чем кто-либо когда-либо находился за пределами низкой околоземной орбиты. И на то есть веская причина: выход за пределы низкой околоземной орбиты подвергает вас воздействию колоссального количества опасной солнечной радиации (а также, в меньшей степени, излучения из глубокого космоса). Солнце — это гигантская ядерная печь, в ядре которой при температуре в миллионы градусов водород превращается в гелий. Этот обжигающий ядерный жар со временем пробивается к поверхности и атмосфере Солнца, рождая видимый свет, ультрафиолетовые лучи и другие виды излучения с еще более высокой энергией, такие как рентгеновские лучи и быстро движущиеся заряженные частицы. Существуют также космические лучи — высокоэнергетическое излучение, порождаемое катастрофическими событиями за пределами нашей Солнечной системы. Здесь, на поверхности Земли, мы защищены от большей части этого излучения двумя механизмами. Магнитное поле Земли отклоняет огромную часть летящей радиации, а атмосфера поглощает изрядную долю оставшейся до того, как она достигнет земли. На низкой околоземной орбите астронавты лишены защиты нашей атмосферы, и они видят последствия этого своими глазами: многие из них рассказывали, что время от времени замечали яркие вспышки в темноте за сомкнутыми веками — они возникают, когда высокоэнергетическое излучение бомбардирует глаза и зрительные нервы. Но эти астронавты все же находятся под защитой магнитного поля Земли. На пути к Марсу этого преимущества не будет. Астронавты, отправляющиеся в глубокий космос за пределы земной орбиты, неизбежно получают высокие дозы фоновой радиации. Астронавты «Аполлона» за время своих недельных полетов к Луне получили примерно по 0,4 рада каждый — это сопоставимо с двумя компьютерными томографиями головы65. Путешествие на Марс продлится в десятки раз дольше, даже если лететь только в одну сторону. И если по пути туда корабль попадет под сильную солнечную бурю, экипаж может подвергнуться уровням радиации, намного превышающим все, с чем сталкивались астронавты «Аполлона». Защитить космический корабль от радиации возможно, но лишь до определенной степени. Защитные экраны тяжелы, что сильно затрудняет запуск самого аппарата. И даже тяжелая защита не способна остановить все виды излучения на протяжении восемнадцатимесячного путешествия в глубоком космосе туда и обратно.

Как ни опасна радиация, она далеко не единственная проблема в путешествии на Марс. Девять месяцев в тесном замкнутом пространстве психологически изнурительны даже для отлично подготовленных астронавтов на Международной космической станции (МКС) — а ведь у них есть ротация экипажей, регулярное снабжение и связь с Землей в реальном времени. Ничего из этого не будет доступно на корабле, летящем к Марсу, задержка сигнала с которым может составлять до двадцати световых минут. Близость к Земле дает и другие преимущества. Если на МКС что-то пойдет не так, астронавты могут эвакуироваться и оказаться дома уже через несколько часов. Астронавтам «Аполлона-13» пришлось ждать мучительные три с половиной дня, прежде чем вернуться на Землю в своем поврежденном корабле. Если же что-то пойдет не так во время марсианской миссии, помощи придется ждать месяцами, а то и больше года. Дело не только в колоссальном расстоянии, но и в сложной орбитальной механике. В отличие от полетов на низкую околоземную орбиту или Луну, запуски к Марсу возможны лишь в определенные временные окна, когда планеты находятся в оптимальном положении относительно друг друга. Это означает, что спасти терпящую бедствие марсианскую экспедицию за разумный срок будет попросту невозможно. Но даже если все пройдет гладко, сохраняются опасности, связанные с невесомостью на борту самого корабля: длительное пребывание в условиях нулевой гравитации ведет к атрофии мышц, потере плотности костей и множеству других физических недугов. Астронавтам, возвращающимся на Землю после долгой службы на МКС, помогают заново привыкнуть к силе тяжести. Ослабленному же экипажу, прибывшему на Марс, придется адаптироваться к гравитации совершенно самостоятельно.

Даже если предположить, что наши отважные астронавты доберутся до Марса в целости и сохранности — пусть и с существенно возросшим риском заболеть раком в будущем, но пока вполне живые и здоровые, — их проблемы на этом не закончатся. Не закончится даже облучение. Поверхность Марса получает примерно столько же радиации, сколько и близлежащие области открытого космоса, поскольку у Марса нет магнитного поля и практически отсутствует атмосфера (ее плотность составляет всего 1 процент от земной). Лучший способ защититься от радиации на поверхности — зарыться под землю, используя марсианские камни и пыль для поглощения льющегося сверху излучения. Но тут возникает вторая проблема: марсианская пыль богата перхлоратами и другими токсичными химикатами, что делает ее крайне ядовитой для людей, а также для многих других земных растений и животных. Хорошая новость заключается в том, что герметичный скафандр пришлось бы носить в любом случае, даже не будь эта пыль опасной. Из-за крайне низкого атмосферного давления астронавты на поверхности Марса обязаны постоянно находиться в полноценных скафандрах. Прямой контакт с марсианской атмосферой заставил бы слюну на языке астронавта закипеть, пока сам он задыхается; так что токсичная пыль станет меньшей из его забот. (Хотя у этой токсичной пыли есть еще и скверная привычка подниматься в марсианский воздух. На Марсе с пугающей регулярностью бушуют масштабные пыльные бури со скоростью ветра до 100 км/ч [60 миль в час]. Поскольку атмосфера там чрезвычайно разреженная, эти бури не сбивали бы астронавтов с ног — «Марсианин» является художественным вымыслом более чем в одном отношении, — но они бы еще сильнее затруднили защиту от пыли). Скафандры также помогли бы защитить астронавтов от холодного марсианского климата, хотя по сравнению с другими проблемами, которые мы уже рассмотрели, эта не выглядит столь экстремальной: средняя температура в районе марсианского экватора обычно колеблется от 0 °C (32 °F) до -70 °C (-94 °F)66. Так что погожий денек на Марсе сопоставим с прохладным днем на Земле, а вот марсианский морозный день холоден, как антарктическая ночь. На полюсах же Марса становится гораздо холоднее, чем при любой температуре воздуха, когда-либо зарегистрированной на Земле, даже в Антарктиде.

Все эти проблемы сами по себе внушительны. Но если вы хотите именно жить на Марсе, а не просто прилететь туда ненадолго в гости, вам придется столкнуться с еще большим числом трудностей. Остаться на Марсе означает найти надежный источник воды, а на Марсе его фактически нет. Вся планета представляет собой пустыню, а ее скудные запасы воды загрязнены ядовитой пылью и другими опасными соединениями. Даже если вы добудете эту воду, вам придется использовать ее для создания замкнутой экосистемы — скорее всего, под землей, как для защиты от радиации, так и потому, что именно там находится большая часть воды. В этой замкнутой экосистеме должны быть растения и микробы (а возможно, и насекомые), чтобы обеспечивать вас кислородом и пищей, необходимыми для выживания. В теории это должно работать. На практике же никто никогда не делал этого успешно в масштабах, необходимых для человека. Самая известная попытка создать замкнутую экосистему с участием людей — проект «Биосфера-2» неподалеку от Тусона, штат Аризона, — столкнулась с серьезными трудностями во время первой миссии (уровень кислорода неуклонно снижался в течение двух лет эксперимента), а вторая и последняя миссия завершилась преждевременно. Свою роль в этих неудачах сыграл и человеческий фактор (включая участие некоего Стива Бэннона), однако очевидно, что поддержание надлежащего баланса в полностью изолированной экосистеме — задача колоссальной сложности67. На Марсе, где в воздухе практически нет кислорода, солнечного света меньше половины от земного, а почва отсутствует как класс, решить ее будет еще труднее.

И все это предполагает, что растения и микроорганизмы, необходимые для замкнутой экосистемы, в принципе способны нормально развиваться при марсианской гравитации, составляющей лишь треть от земной. Но сила тяжести может стать проблемой и для самих людей. Мы знаем, как влияет на человека длительное пребывание в невесомости, и в этом нет ничего хорошего. Но мы понятия не имеем, как сказывается на организме долговременное нахождение в условиях пониженной гравитации; в конечном счете, надежного способа выяснить это нет — разве что проводить на людях крайне неэтичные эксперименты. И эти эксперименты показались бы детским лепетом по сравнению с теми, которые потребуются, чтобы узнать, безопасно ли заводить на Марсе семью. Нам неизвестно, как жизнь в условиях слабой гравитации повлияет на беременных и детей. Это открытый вопрос: все может пройти нормально, а может резко сократить им жизнь или вовсе погубить. Если же все пойдет плохо, единственным выходом станет строительство на Марсе подземной центрифуги — достаточно большой, чтобы беременные могли жить в ней вплоть до самых родов, а дети — до своего совершеннолетия. Центрифуга для физических упражнений при земной гравитации — отличная идея, но разве разумно обрекать беременных на круглосуточное пребывание внутри нее в течение девяти месяцев? Станем ли мы держать там детей двадцать лет? Как это на них повлияет? Элтон Джон был прав: Марс — не место для воспитания детей, по крайней мере, пока мы не получим информацию, добыть которую невозможно без проведения поистине ужасающих экспериментов над детьми. Без этих данных растить детей за пределами Земли кажется запредельно рискованным шагом с этической точки зрения.

Но просто жить на Марсе и растить там детей недостаточно для воплощения мечты Маска. Он хочет, чтобы марсианское поселение стало резервной копией человечества. А это означает отнюдь не несколько семей и даже не пару десятков. Если поселение на Марсе должно служить планом «Б» для нашего вида на случай катастрофы на Земле, оно обязано быть полностью самодостаточным — что неоднократно подчеркивал и сам Маск.68 А для этого потребуется огромное число людей. Одна из причин — генетическое разнообразие: чтобы избежать опасного уровня инбридинга и генетического дрейфа в изолированной группе, первоначальная популяция должна составлять как минимум несколько тысяч человек. Однако для истинной самодостаточности на Марсе потребуется куда больше жителей, и дело тут в технологиях, необходимых для выживания. Изолированная группа людей на Земле способна выжить при довольно примитивном уровне технологий, как выживало человечество на протяжении тысячелетий до промышленной революции и десятков тысяч лет до появления сельского хозяйства. Но на Марсе любое общество, кроме высокотехнологичного, обречено на мгновенную гибель. Создание и поддержание всего спектра передовых технологий, на которых держится наша цивилизация, требует колоссального количества людей даже на Земле; на Марсе их понадобится ничуть не меньше.

Так сколько же людей потребуется Марсу для создания по-настоящему самодостаточного поселения? «Один миллион — на самом деле абсурдно малая цифра, этого слишком мало для поддержания современной экономики», — пишет лауреат Нобелевской премии по экономике Пол Кругман, комментируя марсианские планы Маска. «Слова Маска сразу же напомнили мне замечательное эссе одного из моих любимых писателей-фантастов, Чарли Стросса, в котором ставился именно этот вопрос: „Каково минимальное количество людей, необходимое для поддержания (не обязательно развития) нашего нынешнего уровня технологической цивилизации?“» Стросс писал на эту тему в 2010 году и пришел к выводу, что «колонизация Марса вполне может оказаться осуществимой на практике, но только если для начала мы забросим туда сто миллионов человек». «И это еще заниженная оценка», — добавляет Кругман. Стросс согласился и предположил, что реальная цифра может достигать миллиарда человек.69 (Автоматизация проблему не решит. Вам все равно понадобятся люди для создания и обслуживания машин, да и экономическая база, необходимая для высокотехнологичного общества, останется огромной.) Цель Маска в миллион человек на Марсе и без того нереалистична. Трудно представить, как там мог бы жить миллиард, и это даже если не задаваться вопросом, как вообще переправить столько людей с Земли. Чтобы доставить на Марс всего один миллион человек, потребуется запускать ракету со ста пассажирами каждый день в течение тридцати лет. А поскольку около 1 процента космических запусков заканчиваются авариями, то без радикального улучшения технологий около десяти тысяч человек погибнут в пути, принесенные в жертву мечтам миллиардера.

Даже если бы удалось разместить миллиард человек в подземном гипермегаполисе на Марсе, это, похоже, неминуемо закончилось бы катастрофой. Уследить за тем, чтобы миллиард человек намеренно или случайно не повредили ключевые системы жизнеобеспечения, — задача невыполнимая. Слишком много бесшерстных обезьян пришлось бы вечно держать взаперти в герметичных подземных туннелях. Поверхность Марса была бы куда более подходящим вариантом для популяции такого размера, если бы ее удалось сделать пригодной для жизни. Терраформирование — поиск способов сделать поверхность других планет гостеприимной для незащищенных людей — это неотъемлемая часть научной фантастики. Но научного обоснования под этим нет: мы не умеем этого делать, хотя теоретических предложений на этот счет хватает. Маск отдает предпочтение одному конкретному методу. «В конце концов Марс можно превратить в планету земного типа, — заявлял Маск. — Надо просто его разогреть... Сбросить термоядерное оружие на полюса».70 Позже признав, что это было «несколько легкомысленно», он пояснил: «На самом деле я имел в виду создание двух маленьких солнц, двух пульсирующих солнц над Северным и Южным полюсами Марса, которые разогрели бы полюса достаточно для того, чтобы замерзший углекислый газ перешел в газообразное состояние и уплотнил атмосферу».71 По словам Маска, этот углекисстый газ вместе с водяным паром, выделившимся от тепла взрывов, способствовал бы дальнейшему потеплению планеты, высвобождая еще больше углекислого газа и воды, что в конечном итоге привело бы к созданию более теплого и влажного мира с достаточно плотной атмосферой для выживания людей. Карл Саган предлагал более трезвый способ терраформирования Марса: высадку растений, которые могли бы превращать часть углекислого газа марсианской атмосферы в кислород и нагревать планету за счет своих темных, поглощающих солнечный свет листьев. Другие предлагали с помощью ракет доставлять из внешних областей Солнечной системы кометы, глыбы льда и замороженного газа и сталкивать их с Марсом, чтобы насытить планету водой и атмосферными газами. Ни одно из этих предложений не отличается реалистичностью (что, впрочем, не мешает Маску носить футболку с надписью «Nuke Mars» — «Ядерный удар по Марсу»).72

Ядерный удар по марсианским ледяным шапкам, высвобождение всего углекислого газа планеты в атмосферу и последующее испарение всех богатых углеродом пород все равно подняли бы атмосферное давление лишь до нескольких процентов от земного уровня на уровне моря.73 Этого мало: при таком давлении вода закипала бы при температуре ниже температуры человеческого тела. Растения тут тоже особо не помогут. Они действительно могли бы превратить часть углекислого газа в кислород, но без достаточного атмосферного давления незащищенные люди все равно погибли бы на поверхности за считаные минуты, даже будь там достаточно кислорода для дыхания. Чтобы терраформировать Марс, дополнительный воздух придется доставлять целиком извне — отсюда и предложения привозить замороженную воду и газы из других уголков Солнечной системы. Технологий для этого сегодня не существует. Даже если их удастся разработать — а на это могут уйти десятилетия, если не больше, — это может быть крайне опасно. Если сдвинуть комету с орбиты с целью направить ее на Марс, но промахнуться, близкое прохождение мимо планеты непредсказуемо изменит траекторию кометы, из-за чего спустя несколько лет она вполне может врезаться уже в Землю. При маневрировании кометой с помощью подобных технологий право на ошибку будет минимальным — а ведь одной кометы не хватит даже близко. Потребуется перенаправить к Красной планете тысячи комет, чтобы появился хотя бы призрачный шанс создать там атмосферу земного типа.

Даже если бы эти технологии сработали, они не решили бы всех проблем, с которыми столкнется человеческая цивилизация на Марсе. Пыль на поверхности по-прежнему оставалась бы токсичной, и жителям Марса пришлось бы придумывать, как использовать эту пыль для выращивания пищи, которая их не убьет. В более широком смысле им пришлось бы с нуля запустить целую замкнутую экосистему планетарного масштаба, причем так, чтобы она не сорвалась в экстремальное состояние — подобно тому, как бурное цветение водорослей высасывает из воды весь кислород. Никто не знает, как это сделать; на разработку научных основ легко могут уйти столетия, а полученные наукой ответы могут указать на то, что подобную работу невозможно провернуть быстрее, чем за десятки тысячелетий или даже дольше. В эволюционных и геологических масштабах времени это довольно быстро, но, скорее всего, гораздо медленнее, чем хотелось бы людям, мечтающим жить на Марсе. И даже если Марс удастся заставить цвести, это никак не решит проблему его меньшей массы и отсутствия магнитного поля. Эти два фактора гарантируют, что даже на терраформированном Марсе уровень радиации на поверхности останется выше, а гравитация — слабее, чем на Земле, со всеми вытекающими отсюда проблемами для здоровья.74

Но предположим, что через пятьдесят лет мечта Маска сбылась, хотя бы отчасти: на Марсе живут люди. Не миллиард, и даже не миллион, а несколько сотен человек обитают на базе, которая задумывалась как постоянное марсианское поселение. Пожалуй, это не невозможно. Но, учитывая все проблемы жизни на Марсе, зрелище это будет безрадостное. Эти люди, скорее всего, безвылазно жили бы в подземных туннелях и редко, если вообще когда-либо, видели небо. Опасные вылазки на поверхность совершались бы лишь для редкого технического обслуживания оборудования. У жителей этого маленького марсианского городка не было бы семей — или, по крайней мере, детей, — и они полностью зависели бы от регулярных поставок с Земли для пополнения запасов воды, еды и техники. Это значит, что любая вещь там обходилась бы гораздо дороже, чем на самом отдаленном острове на Земле. И все эти поставки шли бы от одного-единственного поставщика — SpaceX, которая получила бы монополию куда более абсолютную, чем та, которой когда-либо пользовались корпорации в корпоративных городках на Земле. Даже воздух, которым дышат марсиане, стоил бы денег. Кому действительно понравится так жить? Если отбросить финансовую сторону вопроса, нам и так непросто найти людей, готовых и способных провести восьмимесячную зимовку на Южном полюсе. На фоне Марса Антарктида покажется Таити.

И все же Марс — это, безусловно, самый многообещающий вариант в нашей Солнечной системе, если не считать Землю. Следующая по перспективности — Луна. До Луны лететь всего три дня, а не девять месяцев. Именно поэтому мы смогли отправить туда людей. Но если не считать времени в пути, она уступает Марсу почти по всем параметрам. Сила тяжести на ее поверхности вдвое меньше, чем на Марсе (около одной шестой от земной), а температурные перепады выражены гораздо сильнее: от 121 °C (250 °F) до -133 °C (-208 °F) на ее экваторе.75 Кроме того, уровень радиации на поверхности Луны еще выше, чем на Марсе. Как и Марс, Луна не имеет магнитного поля, но у нее вообще нет никакой атмосферы, так что она полностью лишена защиты от излучения. А поскольку Луна находится ближе к Солнцу, чем Марс, на нее попадает больше солнечной радиации. И хотя лунная пыль не так опасна для здоровья, как марсианская, приятного в ней тоже мало. Она состоит из крошечных осколков породы, которые совсем не подвергались выветриванию, ведь на Луне нет погоды. Астронавт миссии «Аполлон-16» Джон Янг говорил, что она «работает прямо как абразив», и докладывал в Хьюстон, что она стерла надписи со всего его оборудования.76 О терраформировании Луны не может быть и речи: ее гравитация слишком слаба, и если направлять кометы на Марс было делом рискованным, то нацеливать их на Луну было бы чистым самоубийством. Лунная база, как и марсианская, должна быть по большей части подземной. При всех недостатках Луны ее расположение могло бы сделать лунную базу чуть менее удручающим местом, чем марсианская (хотя планка здесь, конечно, чрезвычайно низка). Свет долетает от Земли до Луны чуть больше чем за секунду, поэтому — в отличие от Марса — здесь были бы возможны разговоры с друзьями и близкими в реальном времени. Из-за более простой логистики товары на Луне стоили бы несколько дешевле, чем на Марсе, к тому же оставалась бы возможность относительно быстро вернуться на Землю. В остальном же там было бы столь же плохо, как на Марсе, если не хуже. Есть ли в Солнечной системе какое-то другое место, где дела обстоят иначе? Что ж, возможно.

Поверхность Венеры являет собой картину подлинного ада: сокрушительное атмосферное давление, сопоставимое с давлением на глубине километра под толщей океана, и температура выше, чем у расплавленного свинца — и все это под небом, навечно затянутым облаками из серной кислоты. Однако примерно в пятидесяти километрах (тридцати милях) над поверхностью планеты давление такое же, как на уровне моря на Земле, температура обычно колеблется в пределах 30–60 °C (85–140 °F), гравитация лишь на 10 процентов слабее земной, а плотная атмосфера отлично защищает от радиации. Но венерианским астронавтам на дирижабле на такой высоте все равно пришлось бы мириться с дождями из концентрированной серной кислоты, практически полным отсутствием кислорода и воды и постоянным риском сорваться в сокрушительную адскую бездну внизу.77 В сравнении с поверхностью это, может, и неплохо, но все равно ужасно — к тому же условия внизу означают, что надежды найти на самой планете ресурсы, необходимые для выживания, практически нет. Парящему венерианскому городу требовались бы непрерывные поставки с Земли; без них все обитатели этого воздушного шара просто умерли бы от голода.

И все же, несмотря на все проблемы, Марс, Луна и Венера — это безусловно лучшие из имеющихся у нас вариантов. Остальная часть Солнечной системы еще более враждебна к человеческой жизни. Меркурий — это более горячая, сильнее облучаемая радиацией и гораздо более далекая версия Луны. Астероиды — это безвоздушные обломки скал, слишком маленькие, чтобы создать ощутимую гравитацию, если только не выдолбить их изнутри и не раскрутить, что потребовало бы инженерных решений, далеко выходящих за рамки нынешних возможностей нашего вида. Газовые гиганты — Юпитер, Сатурн, Уран, Нептун — предлагают сокрушительное атмосферное давление вместо твердой поверхности. Сотни их спутников представляют собой ледяные пустыни; даже на самых близких из них Солнце светит с интенсивностью всего около 4 процентов от земной. Самый многообещающий из них, Титан, обладает единственной помимо Земли твердой поверхностью в Солнечной системе с атмосферой подходящей плотности, позволяющей человеку ходить без герметичного скафандра, и на нем находятся единственные известные озера на поверхности за пределами Земли. Но любому, кто решит прогуляться по берегу озера на Титане, придется взять с собой запас кислорода и хорошенько утеплиться. Максимальная температура под непроницаемой оранжевой дымкой титанианского неба составляет около -180 °C (-292 °F). Озера состоят из углеводородов, а водяной лед на Титане по прочности не уступает граниту. И все же это гораздо лучше, чем миры, которые ждут за Нептуном. На объектах пояса Койпера, таких как Плутон, земля состоит из замерзшего воздуха. Эти крошечные миры с силой тяжести менее 10 процентов от земной неторопливо кружат вокруг Солнца, совершая лишь несколько оборотов за тысячелетие. Радиосигналы, отправленные с Земли, идут туда часами.

Этот перечень проблем, характерных для миров нашей Солнечной системы, конечно же, не претендует на полноту. Это лишь малая часть тех опасностей, что поджидают любого, кто отважится туда отправиться. Солнечная система — прекрасное место для исследований... с помощью роботов. Для людей же она чудовищно негостеприимна.

Впрочем, за пределами нашей Солнечной системы наверняка найдется немало миров, гораздо более дружелюбных к человеку. Экзопланеты — планеты, обращающиеся вокруг других звезд, а не нашего Солнца, — стали одним из величайших триумфов астрономии за последние тридцать лет. Первая подтвержденная экзопланета была открыта в 1992 году; сегодня их известно уже более пяти тысяч, причем большая часть была обнаружена за последние пятнадцать лет. На сегодняшний день ученые практически единодушны в том, что почти у каждой звезды есть по меньшей мере одна планета. Это лишь вопрос времени, когда наши телескопы заметят многообещающий сине-зеленый мир, вращающийся вокруг другого солнца, — мир из камня и воды, с атмосферой, похожей на нашу. Это произойдет, возможно, уже в ближайшие несколько лет и почти наверняка еще при жизни некоторых читателей этой книги.

Но даже когда мы найдем подобные нашей планеты, мы не сможем их посетить. Человечество не покинет пределы Солнечной системы по множеству причин, перечислять которые здесь можно долго. Главная из них — колоссальные расстояния: ближайшая к нашему Солнцу звезда, Проксима Центавра, находится на расстоянии 4,25 светового года. Разогнать даже крошечный космический зонд до какой-либо значительной доли скорости света практически невозможно и феноменально опасно.78 Для корабля с людьми на борту это было бы еще труднее и почти наверняка смертельно для всего экипажа. На скорости в треть световой столкновение с единственной песчинкой вызвало бы удар мощнее взрыва тонны тротила, который мгновенно разнесет корабль в щепки. Полет же на более умеренных скоростях растянулся бы на века или тысячелетия. Астронавты, отправившиеся в путь, умерли бы задолго до прибытия, как и их дети, и внуки; до цели добрались бы лишь их далекие потомки. Подобный «корабль поколений» — привычный образ в научной фантастике. Однако корабли поколений этически неприемлемы. Первый экипаж обрек бы целые поколения собственных потомков жить и умирать в замкнутом пространстве корабля, а поколению, завершающему полет, пришлось бы пытаться строить новую жизнь в мире, куда они вовсе не просили их отправлять и который вблизи может оказаться куда менее гостеприимным, чем казался издалека. И это если оставить в стороне практическую сторону строительства такого судна: грандиозную задачу, требующую колоссального количества материалов. Конструкция должна обладать колоссальным запасом прочности, многократным резервированием систем безопасности и надежными методами поддержания жесткого контроля над внутренней экосистемой, ведь всему кораблю, возможно, придется прослужить дольше, чем длится вся известная нам письменная история человечества. Для задачи такого масштаба, вероятно, было бы разумно сначала провести тренировку здесь, в нашей собственной Солнечной системе, — и именно это, по сути, предлагает Джефф Безос в своих мечтах о цилиндрах О’Нила.

Преимущество гигантских вращающихся космических станций заключается в возможности создания условий, близких к земным: их можно раскрутить для получения искусственной гравитации на внутренней поверхности, сделать внешнюю оболочку толстой и плотной для защиты от радиации, а затем заполнить пригодной для дыхания плотной атмосферой, подобной земной. Самые амбициозные и детальные планы О’Нила предусматривали создание цилиндров длиной 32 километра (20 миль) и шириной 6,5 километра (4 мили) с площадью поверхности, сопоставимой с городом Финикс, способных вместить несколько миллионов человек. Вывод такого объема материалов в космос сопряжен с непреодолимыми трудностями при любых существующих технологиях, но проблемы на этом не заканчиваются. Строительство единого сооружения такого масштаба никогда даже не предпринималось на Земле; сказать, что оно затмит все, что человечество пыталось создать до сих пор, — значит ничего не сказать. Строительство подобного объекта в космосе, вероятно, потребовало бы создания совершенно новых областей инженерии. Сейчас мы просто не способны на это. Нас отделяют от этого сотни лет, если это вообще возможно.

И все же создание конструкции и защитного экрана цилиндра О’Нила — это, пожалуй, самая простая часть задачи. Получив саму конструкцию, вам нужно наполнить ее водой, воздухом, растениями, животными и людьми, создав замкнутую экосистему, способную функционировать бесконечно без посторонней помощи. Если Безос хочет расселить на космических станциях триллион человек, сохранив Землю первозданной, это означает, что воду и воздух нельзя брать с Земли. Их придется добывать из космического льда и замерзшего газа, находящихся в кометах или на спутниках внешних планет Солнечной системы. Станции потребуется хотя бы немного земной почвы, чтобы занести микроорганизмы, необходимые для роста растений; растениям нужно дать время размножиться до прибытия людей, чтобы насытить воздух кислородом; придется запустить насекомых для опыления. Строго говоря, ничто из этого не считается принципиально невозможным, но мы и не знаем наверняка, возможно ли это вообще. Зато мы точно знаем, что строительство одной такой станции потребует колоссальных усилий. Сравнение планов О’Нила с существующими космическими станциями дает наглядное представление о том, насколько подобный проект превосходит наши нынешние возможности: сравните изображение интерьера цилиндра О’Нила в представлении НАСА на рисунке 5.1(а) с интерьером МКС — безусловно, крупнейшей из когда-либо построенных космических станций — на рисунке 5.1(б). Но Безос не просто хочет построить одну станцию. Если в каждом цилиндре будет жить пять миллионов человек, то для реализации его плана по расселению в космосе триллиона людей потребуется построить двести тысяч таких гигантов. Только для снабжения этих станций водой и воздухом понадобятся сотни или тысячи комет.79 Строительство самих конструкций для цилиндров потребует куда больше ресурсов и, скорее всего, вынудит разобрать целый крупный астероид ради его массы — задача, полностью выходящая за рамки любых технологий, которые человечество сегодня умеет создавать.

В маловероятном случае, если Безос и его последователи преуспеют в этой неправдоподобной затее, они получат флот из сотен тысяч космических станций, каждая из которых будет заполнена миллионами людей, лишенных возможности легко их покинуть, — возникнет не просто корпоративный город, а корпоративная цивилизация. Если запереть пять миллионов обезьян в одной консервной банке — пусть даже очень большой, — это неизбежно породит политику в той или иной форме. А когда в космосе окажется триллион людей, катастрофа станет лишь вопросом времени. Здоровый взрослый человек погибает при прямом воздействии космического вакуума примерно за три минуты, если предварительно выдохнет воздух, чтобы не разорвало легкие. В будущем Безоса достаточно будет одного сбоя системы, одной аварии, одного безумного или злонамеренного поступка, чтобы погубить миллионы — или миллиарды — жизней быстрее, чем вы успеете съесть яблоко.

Рисунок 5.1: (а, вверху) Концептуальная иллюстрация НАСА, изображающая внутреннее пространство цилиндра О’Нила. (б, внизу) Астронавт НАСА Джанетт Эппс на борту Международной космической станции — крупнейшей космической станции из когда-либо построенных.

Впрочем, остается один последний вариант. В Солнечной системе есть место, где имеются необходимые нам гравитация, воздух и вода. Там есть мощное магнитное поле, отклоняющее радиацию, температурный режим, с которым мы можем справиться при помощи существующих технологий, а также двадцатичетырехчасовые сутки. Там даже есть уже готовая экосистема — та, что производит пищу, пригодную для человека. И что лучше всего, нам не нужно беспокоиться о том, как создать там самодостаточную человеческую популяцию, потому что там уже живут восемь миллиардов человек.

*    *    *

Несмотря на все проблемы, все же возможно, что когда-нибудь люди — может быть, даже в огромном количестве — проведут всю свою жизнь в космосе. Суть лишь в том, что этого может и не произойти, ведь в космосе очень непросто не умереть. И если люди в конечном итоге действительно построят в космосе замкнутую цивилизацию, то для этого, скорее всего, потребуется много времени — тысячелетия или даже больше.

То, что какое-то дело трудно и требует времени, еще не значит, что за него не стоит браться. Джон Ф. Кеннеди, как известно, заявлял, что Соединенные Штаты должны отправить астронавтов на Луну именно потому, что это трудно. Но истинная причина запуска программы «Аполлон» заключалась в другом — в соперничестве с СССР в годы холодной войны. По сравнению с этим стремление Маска создать резервную копию человечества на Марсе на случай глобальной катастрофы на Земле звучит благородно. Другие технологические миллиардеры с этим согласны. «[Маск] хочет отправиться на Марс, чтобы сделать резервную копию человечества, — говорит сооснователь Google Ларри Пейдж. — Это достойная цель... и это филантропия»80.

Но Пейдж ошибается. Если оставить в стороне извечные проблемы, присущие миллиардерской благотворительности, план Маска по созданию резервной копии человечества на Марсе все равно плох — именно потому, что Марс ужасен. Идея «резервного копирования», судя по всему, продиктована страхом перед вымиранием человечества в результате катастрофы планетарного масштаба, такой как глобальное потепление, ядерная война или падение крупного астероида. Из этих вариантов крупные астероиды, пожалуй, самые разрушительные. И уж точно самые эффектные. Один-единственный худший день в истории сложной жизни на Земле случился шестьдесят шесть миллионов лет назад, когда глыба шириной с Бруклин и высотой больше Эвереста врезалась в полуостров Юкатан на скорости, в сто раз превышающей скорость пассажирского лайнера. Этот астероид пробил земную кору почти насквозь, до самой мантии, выбросив бесчисленные тонны породы далеко в космос — обломки костей динозавров, выбитые этим ударом, вероятно, до сих пор лежат на Луне81. Большая часть выброшенной породы вернулась на Землю в течение нескольких часов, полыхая в небе. Жар от их вхождения в атмосферу во многих частях планеты раскалил воздух докрасна, вызвав повсеместные лесные пожары. Кое-где температура воздуха у поверхности была выше, чем в духовке в режиме гриля. Существа, пережившие тот день, столкнулись с новыми ужасами. Миллиарды тонн диоксида серы, выброшенные в атмосферу в результате удара, на годы скрыли Солнце, что привело к резкому падению температуры по всей планете и гибели растений и фотосинтезирующих микроорганизмов на суше и в океане. Лишившись самого основания пищевой цепочки, большинство существ умерло от голода. В конечном счете вымерло 80 процентов видов животных, включая, как широко известно, всех нептичьих динозавров82.

Но «когда 66 миллионов лет назад упал астероид, погода на Земле все равно была лучше, чем сегодня на Марсе, иначе ни одно животное не выжило бы», — говорит Питер Браннен, автор книги «Конец света», посвященной массовым вымираниям на Земле. — «Так что лучше нам научиться жить здесь. Это наш единственный дом»83. Наше существование — доказательство правоты Браннена: несмотря на все ужасы того дня, млекопитающие выжили, как и птицы, рыбы и многие другие позвоночные. Ни одно млекопитающее без защитных средств не смогло бы прожить на Марсе и нескольких минут. «Мы никогда не загадим эту планету ядерным оружием или изменением климата до такой степени, чтобы какое-то другое место показалось лучшим вариантом», — заключает Браннен84. Или, как формулирует это космолог и королевский астроном Мартин Рис: «Думать, будто космос предлагает спасение от земных проблем — опасное заблуждение. Мы должны решать эти проблемы здесь. Борьба с изменением климата может показаться пугающей задачей, но это сущие пустяки по сравнению с терраформированием Марса. Ни одно место в нашей Солнечной системе не предлагает условий даже столь же мягких, как в Антарктиде или на вершине Эвереста. Для обычных, не склонных к риску людей никакой "планеты Б" не существует»85. Если бы вы прямо сейчас узнали, что на Землю несется астероид, подобный тому, что упал шестьдесят шесть миллионов лет назад, и вам предложили бы выбор — остаться здесь или отправиться на марсианскую базу вроде той, что хочет построить Маск, остаться здесь было бы куда более выигрышным вариантом. Все на Земле, скорее всего, погибли бы, но без поставок с Земли на Марсе совершенно точно погибли бы все до единого.

Проекты терраформирования Марса выглядят особенно нелепо на фоне глобального потепления здесь, на Земле. Терраформирование Марса со всеми его бесчисленными трудностями однозначно сложнее, чем решение проблемы глобального потепления на Земле, для которого всего-то и нужно прекратить выбрасывать в атмосферу так много углекислого газа и других парниковых газов (и, будем надеяться, найти эффективные способы удалить часть того, что мы уже туда выбросили). И все же человечество до сих пор крайне плохо справляется с решением проблемы глобального потепления. Многие из тех же людей, кто ратует за терраформирование Марса, предпочли бы обойти необходимость прекращения сжигания ископаемого топлива, пытаясь взамен «терраформировать» саму Землю методами геоинженерии. Подобные проекты обсуждаются уже десятилетиями; их, как правило, отвергают по той веской причине, что их последствия трудно предсказать в полной мере, и существует немалая вероятность непредвиденных последствий, которые могут оказаться хуже самого глобального потепления.

Даже если терраформировать Марс в принципе возможно, разработка необходимых для этого технологий скорее повысит, а не снизит вероятность того, что человечество уничтожит само себя. Двадцатый век показал, что соперничающие ядерные сверхдержавы с готовностью ввязываются в космическую гонку. Представьте себе космические беспилотники, способные притягивать кометы с окраин Солнечной системы и направлять их для удара по поверхности Марса. А теперь представьте, что у вашей страны их нет, а у ее главного соперника — есть. Как, по-вашему, отнесутся к этому лидеры вашей страны? Неминуемо начнется гонка вооружений, причем для ее запуска даже не понадобятся развитые технологии терраформирования — для этого хватит практически любого технологического прорыва, необходимого для жизни и работы в космосе. Лунная база, способная отправлять в космос сырье для цилиндра О’Нила, с тем же успехом могла бы швырять массивные лунные камни в любую точку на Земле. Эти камни, падая с лунной орбиты на поверхность Земли, входили бы в атмосферу на скорости около десяти километров в секунду (шести миль в секунду), что вдвое медленнее астероида, погубившего динозавров, — но этого с лихвой хватит, чтобы вызвать смерть и разрушения масштаба, сопоставимого с применением ядерного оружия.86

Гонка вооружений — далеко не единственный вид международного кризиса, спровоцировать который может попытка колонизировать космос. В 2020 году Starlink, сервис спутникового интернета от SpaceX, попал в заголовки новостей из-за пункта, запрятанного в его пользовательском соглашении. В нем, в частности, утверждалось, что «стороны признают Марс свободной планетой и признают, что ни одно земное правительство не обладает авторитетом или суверенитетом над деятельностью на Марсе. Соответственно, споры будут разрешаться на основе принципов самоуправления, добросовестно установленных во время марсианского заселения». Однако существуют международные договоры, регулирующие вопросы территорий в космосе, которые нельзя аннулировать с помощью пользовательского соглашения. Это соглашение «заставило меня рассмеяться», — сказал Бледдин Боуэн, преподаватель международных отношений и эксперт по космической политике из Лестерского университета. — «Формулировки в этом пункте нарушают Договор о космосе 1967 года, в особенности статьи VI и VIII»87. Дэвид Коплоу, профессор права в Джорджтаунском университете, отметил: «Я понятия не имею, что они подразумевают под "свободной планетой" или "принципами самоуправления" — с точки зрения международного права это просто тарабарщина»88. Договор о космосе гласит, что Луна, Марс и любые другие небесные тела принадлежат всему человечеству, а космические путешественники по-прежнему находятся под юрисдикцией своих государств. Сейчас эти юридические тонкости носят в основном абстрактный характер, но они могут стать пугающе осязаемыми в случае появления конкурирующих баз разных стран на Луне или Марсе. Если одна страна совершит в космосе нечто, что посчитает законным, а другие страны с этим не согласятся, это может дестабилизировать международную обстановку и в конечном итоге привести к войне между государствами, обладающими передовыми космическими технологиями89.

Итак, построить большой город на Марсе, скорее всего, во-первых, невозможно; во-вторых, это не поможет спасти человечество в случае катастрофы на Земле; в-третьих, это может запросто сделать человечество менее, а не более защищенным; и, наконец, это сомнительно с юридической точки зрения. Зачем же Маск так стремится к этому? «Очень часто, когда заходит речь о создании резервной копии человечества, большинство этих людей упоминают вовсе не изменение климата. Чаще всего они говорят о падении астероидов. И мне это всегда казалось чрезвычайно любопытным, — говорит астроном Люсианна Валкович. — Потому что подумайте, что такое падение астероида. Это нечто, что сваливается как гром среди ясного неба, что вы абсолютно никак не можете предотвратить и о приближении чего вы и не подозревали. И я думаю, причина того, почему вы не слышите об изменении климата из уст людей, утверждающих, что нам нужно создать резервную копию человечества (возможно, они и говорят об этом на других площадках, но никогда не связывают эти две темы вместе), заключается в том, что изменение климата подразумевает человеческую ответственность. Изменение климата подразумевает действия, за которые ответственны они сами». Валкович предполагает, что вместо того, чтобы признать эту ответственность, миллиардеры ищут способ ее избежать. «Я абсолютно презираю эту идею резервного копирования человечества... — отмечает Валкович. — У [миллиардеров] больше всего средств и больше всего власти, чтобы сделать хоть что-то с реальными проблемами, с которыми мы сталкиваемся — будь то изменение климата или неравенство доходов. Идея бэкапа человечества — это уход от ответственности путем создания иллюзии, будто у нас есть карточка «Выйти из тюрьмы бесплатно»»90.

Это до боли очевидно по тому, как Джефф Безос рассуждает о гениях будущего. Он мечтает о тысяче Моцартов и тысяче Эйнштейнов среди триллиона людей, живущих в космосе. Но при этом он не замечает потенциальных Эйнштейнов и Моцартов, которые прямо сейчас живут и умирают в нищете. Если Безос действительно хочет динамично развивающейся цивилизации, он мог бы вложиться в решение проблем, с которыми мы реально сталкиваемся. Он мог бы заняться проблемой колоссального имущественного неравенства в современном мире. Он мог бы направить все свои ресурсы на борьбу с глобальным потеплением, последствия которого также распределятся по миру неравномерно. Вместо этого он устремляет взор в космос — и считает это лучшим и самым важным делом, на которое он может потратить свои деньги.

В этом и заключается обещание трансцендентности, которое несет с собой технологическое спасение. Аптон Синклер однажды заметил, что «трудно заставить человека понять что-то, если его зарплата зависит от его непонимания»91. Но для Безоса и Маска на кону стоит нечто гораздо большее, чем просто зарплата. Эти мечты о космосе, в которые они искренне верят вопреки всем доказательствам обратного, позволяют этим миллиардерам избегать ответственности за любые проблемы здесь, на Земле, и вместо этого заявлять, что нет ничего важнее того, чем они хотят заниматься. Никакой реальный кризис не может встать на пути воображаемой миссии. В самый разгар пандемии COVID-19 Маск заставил Tesla нарушить предписания о самоизоляции, а компания Безоса Blue Origin вынудила сотрудников в штате Вашингтон поехать в сельские районы Техаса, чтобы провести испытательный запуск ракеты для космических туристов92. «Никакого Марса не будет, если мы позволим им забрать нашу свободу», — написал Маск в Твиттере в мае 2020 года по поводу пандемийных ограничений93. Здесь Маск отождествляет свои личные планы с самим Марсом. Критика властных фантазий Маска превращается в критику самой идеи космоса, обладающей огромной культурной силой, — идеи, к которой он вернулся в твите в следующем году:

те, кто нападает на космос,

возможно, не понимают, что

космос олицетворяет надежду

для столь многих людей94

Но надежда для кого конкретно? «Как на самом деле выглядело бы резервное копирование человечества? Чье именно человечество? Кто включен в эту резервную копию? — спрашивает Валкович. — Если мы посмотрим на исключающий характер отбора астронавтов... и если бы мы попытались сделать что-то подобное завтра, не проанализировав все те подходы, с помощью которых мы конструировали представление о том, кто вообще достоин полететь в космос, не говоря уже о том, чтобы стать тем, кто взойдет на этот ковчег для человечества, — я думаю, здесь обнаружится очень тесная связь с евгеникой. Мы уже видим, что люди с инвалидностью исключаются [из числа кандидатов в астронавты]. Исторически исключались женщины, исключались цветные люди. И это было сквозным мотивом на протяжении всей космической программы. Хотя сегодня программа подготовки астронавтов стала более разнообразной, она все еще остается принципиально исключающей системой. Кое-что из этого может быть связано с требованиями космоса, но кое-что — это просто представления людей о том, чье тело достойно»95.

Этот исключающий подтекст проявляется и в самом популярном термине, который эти миллиардеры — и многие, многие другие — используют для обозначения отправки огромного числа людей жить за пределы Земли: космическая колонизация. Слово «колонизация» «связано с историей, которая принесла выгоду главным образом людям европейского происхождения, находящимся в Америке, — говорит Валкович. — Для многих людей колонизация до сих пор является частью повседневной жизни, и поэтому, когда мы используем слово "колонизация" применительно к космосу далеко не нейтральным образом — когда о колонизации говорят в контексте космоса, ее представляют в этом блестящем будущем, — это стирает историю, которая происходила здесь, на Земле... Когда мы используем его в этих нейтральных или даже вдохновляющих значениях, мы на самом деле усугубляем вред, избегая этой ответственности»96. Покойный физик Стивен Хокинг выступил в 2017 году с речью, которая послужила отличным примером подобного мышления. «Земля становится слишком мала для нас, наши физические ресурсы истощаются с пугающей скоростью, — сказал он. — Когда мы сталкивались с подобными кризисами в нашей истории, обычно находилось другое место для колонизации. Колумб сделал это в 1492 году, когда открыл Новый Свет. Но теперь Нового Света нет. Никакой утопии за углом. У нас заканчивается место, и единственное, куда мы можем отправиться, — это другие миры»97. Кто подразумевается под «мы» в этом абзаце? Уж точно не коренные американцы, которые прекрасно жили тысячелетиями, пока Колумб и другие европейские колонизаторы не вторглись на их земли и не истребили 90 процентов их населения. Какие выводы должны сделать коренные американцы о своем месте в космических планах, в которых используется слово «колонизация»?

Хищническая логика колониализма пронизывает мечты о технологическом спасении в космосе. Вот Курцвейл и Бостром с уверенностью заявляют, что инопланетян, скорее всего, не существует, поэтому все ресурсы Вселенной предоставлены в наше полное распоряжение. Вот планы по эксплуатации и уничтожению природы в космическом масштабе. Вот миллиардеры, расписывающие концепции нашего «явного предначертания» в космосе, невзирая на то, что мы уже знаем, и на то, что — или кого — еще мы можем там обнаружить. Даже в том случае, если мы никогда не столкнемся ни с какой инопланетной жизнью, логика колониализма имеет историю насилия, которая может повториться среди людей в космосе, но на этот раз с использованием неизмеримо более опасных технологий.

Тот факт, что Маск и Безос — не говоря уже о Холле и Райнхарде — перед лицом этих проблем продолжают использовать язык космической колонизации, является лишь одним из примеров более масштабной проблемы: здесь наблюдается своеобразная слепота к истории, особенно к исторической перспективе людей, не являющихся белыми мужчинами. «Каковы бы ни были непосредственные причины культурного сдвига в 1960-х и 70-х годах, один неоспоримый факт заключается в том, что он произошел, — пишет Холл в книге «Где моя летающая машина?» — Культура доверия и дух общности и солидарности 30-х, 40-х и 50-х годов испарились в культурных войнах 60-х и 70-х».98 Утверждение, что в Соединенных Штатах с 1930 по 1960 год не было культурных войн, выдает шокирующее невежество Холла в вопросах истории. Имели место массовые социальные волнения времен Великой депрессии с призывами ко всевозможным революциям; существовало движение за гражданские права, которое было чрезвычайно активным в 1950-х годах и, пожалуй, началось еще в 1940-х; были семена феминизма второй волны, проросшие после Второй мировой войны; был демарш диксикратов, вышедших из Демократической партии в 1948 году исключительно по расистским мотивам, — этот список можно продолжать. Но когда Холл смотрит на ту эпоху, он ничего этого не видит. Он видит лишь перспективу благополучных, состоятельных белых мужчин, которые, безусловно, крепко удерживали власть в Соединенных Штатах на протяжении всего этого периода (и задолго до него). Точно так же, когда техномиллиардеры и их прихлебатели смотрят на идею колониализма, они не видят геноцида и эксплуатации. Они видят фронтир, где могут избежать регулирования, равно как и любых других последствий своих действий здесь, на Земле.

*    *    *

По-видимому, ожидать от таких техномиллиардеров, как Маск, Безос и Андриссен, внимания к фактам и аргументированного обоснования своих убеждений — значит требовать от них слишком многого. Манифест Андриссена уж точно держится не на логике — он держится на чистом вайбе. «Перефразируя манифест других времен и мест: "Красота живет только в борьбе. Нет шедевра, лишенного агрессивного характера. Технология должна быть яростным штурмом неведомых сил, чтобы заставить их склониться перед человеком"». Андриссен какое-то время продолжает в том же духе, все больше распаляясь. «Мы не жертвы, мы — завоеватели... Мы не первобытные люди, съежившиеся от страха перед молнией. Мы — высший хищник; молния работает на нас. Мы верим в величие... амбиции, агрессию, упорство, неумолимость — силу».99

«Манифест других времен и мест», на который ссылается Андриссен, — это «Манифест футуризма», написанный в 1909 году Филиппо Томмазо Маринетти, итальянским поэтом и теоретиком искусства. (Это очень близкий парафраз; все, что сделал Андриссен, — заменил «поэзию» на «технологию»). «Мы хотим прославить войну — единственную гигиену мира — милитаризм, патриотизм, разрушительный жест анархистов, прекрасные идеи, которые убивают, и презрение к женщине», — писал Маринетти. «Мы хотим разрушить музеи, библиотеки, бороться с морализмом, феминизмом и всей оппортунистической и утилитарной трусостью».100 Связь с Маринетти помогает определить вайб, который Андриссен стремится здесь создать со всеми своими разговорами об агрессии, завоеваниях и высших хищниках. Через десять лет после написания «Манифеста футуризма» Маринетти стал соавтором «Манифеста фашизма», а вскоре после этого — одним из первых и ярых сторонников Бенито Муссолини. Маринетти поддерживал Муссолини и фашизм до самой своей смерти в 1944 году.

Андриссен настаивает, что технооптимизм — это не политическая позиция и что он не обязательно является левым или правым (хотя социализм и коммунизм входят в его список врагов). Тем не менее, Андриссен не только цитирует Маринетти в своем манифесте, но и вносит его в список «святых покровителей технооптимизма». И Маринетти — далеко не единственный фашист в списке Андриссена. Он также включает туда Ника Лэнда, неореакционного философа, трудами которого зачитываются альт-правые последователи Кёртиса Ярвина. (Сторонники эффективного акселерационизма также цитируют Лэнда в своей дебютной публикации).101 Андриссен также внес в список Фредерика Джексона Тернера. Тернер был американским историком конца XIX — начала XX века, который сформулировал и отстаивал «тезис о фронтире» — идею о том, что фронтир имеет важнейшее значение для жизнеспособности американской культуры. Эта колонизаторская риторика перекликается и с манифестом Андриссена, и с рассуждениями Холла о Солнечной системе как о необходимом вызове для нашей цивилизации, и с видением О’Нилла относительно космического рубежа. В 2016 году Андриссен заявил, что «антиколониализм на протяжении десятилетий оборачивался экономической катастрофой для индийского народа» — судя по всему, в ответ на то, что правительство Индии закрыло инициативу Facebook, предоставлявшую бесплатный доступ к крайне урезанной версии интернета. Неясно, каким образом для Андриссена это действие перевешивает ужасы британской оккупации Индии, — он не стал вдаваться в подробности, хотя позже попытался извиниться и заявил, что «на 100% выступает против колониализма», — но, опять же, все дело в вайбах.102

Эти вайбы — вайбы фашизма, авторитаризма и колониализма — по сути своей направлены на создание фантазии контроля, этого абсолютного наркотика, предлагаемого идеологией технологического спасения. И вновь дистанция между лагерем сторонников эффективного акселерационизма Андриссена и лагерем эффективных альтруистов и рационалистов оказывается исчезающе малой. Эффективные альтруисты и рационалисты тоже хотят контроля — контроля над сверхразумным ИИ, который направит человечество по наилучшему пути к будущему, обладающему наивысшей ценностью. (Попутно они также использовали схожую расистскую и авторитарную риторику). Андриссен, похоже, хочет того же; он лишь расходится во мнениях относительно того, как этого достичь, что считать ценностью и кто должен указывать сверхразумному ИИ, что делать, пока тот определяет наше будущее. Если вы хотите представить картину этого будущего, вообразите цифровой сапог миллиардера, наступающий на лицо человека — навечно.

Вместе с этой мечтой о вечном всеобщем контроле приходит и другой компонент технологического спасения — использование этого идеального контроля для преодоления любых ограничений. Здесь Андриссену и технооптимистам фактически удается превзойти эффективных альтруистов. Эффективные альтруисты, безусловно, заинтересованы в использовании технологий для преодоления многих ограничений, но они признают, что существуют по крайней мере некоторые жесткие рамки. Бостром стремится в космос именно потому, что знает: количество энергии с низкой энтропией ограничено, и в конце концов наступит тепловая смерть; Макаскилл прямо доказывает неправдоподобность бесконечного экономического роста даже в масштабах империи, охватывающей всю Вселенную, поскольку понимает, что неудержимый экспоненциальный рост в конечном итоге потребует выжимать ВВП целой планеты из каждой субатомной частицы в космосе. Даже Райнхард готов признать, что в какой-то момент рост должен прекратиться, учитывая конечную природу Вселенной. Но Андриссен искренне верит, что рост может — и должен — продолжаться вечно, подстегиваемый технологиями. Показательно, что последним пунктом в списке врагов Андриссена значатся «пределы роста».103 Это почти наверняка отсылка к книге «Пределы роста», однако в остальной части своего манифеста Андриссен дает понять, что вообще не верит в существование каких-либо пределов для роста.

Утверждение о существовании пределов роста — не обязательно тех конкретных лимитов, которые прогнозировал Римский клуб, а просто самого факта наличия каких-то границ — настолько элементарно, что возражение ему кажется чистейшим отрицанием, яростным ревом малыша, которому сказали «нет». И в риторике этих миллиардеров и их карманных интеллектуалов явно бурлит изрядная доля ресентимента. Ресентимент — это оборотная сторона их напускной бравады, сочащаяся едва ли не из каждого предложения в манифесте Андриссена. Больше всего на свете он, похоже, испытывает ресентимент по отношению к экспертным знаниям. «Наш враг — башня из слоновой кости, мировоззрение всезнающих дипломированных экспертов, предающихся абстрактным теориям, статусным убеждениям и социальному инжинирингу, оторванных от реального мира, пребывающих в иллюзиях, никем не избранных и ни перед кем не отчитывающихся», — пишет он. «Мы верим в подлинный научный метод и ценности Просвещения: свободную дискуссию и оспаривание авторитета экспертов». Это рефлекторное контрарианство, возведенное в ранг добродетели, — попытка примерить на себя мантию науки и Просвещения, заявляя при этом, что его невежество ничем не хуже чьих-то знаний.104 (Декларируемая вера Андриссена в науку выглядит особенно забавно, учитывая, что в свой список «святых покровителей технооптимизма» он включил креациониста Джорджа Гилдера). И просто на случай, если это осталось неясным, Андриссен хочет, чтобы все знали: он не испытывает никакого ресентимента — ни капли. Он предусмотрительно заверяет своих читателей: «мы верим в абсолютное неприятие ресентимента».105

Влиятельный миллиардер, критикующий экспертов за оторванность от реальности и неподотчетность, — это поразительный пример проекции. Андриссен изображает себя героем, великим человеком, противостоящим всему миру и борющимся с закостенелым истеблишментом. В действительности же он сам и есть истеблишмент. Как отмечает писатель Джон Бойс: «Суть Голиафов в том, что они всегда хотят быть Давидами».106 Вместо того чтобы признать реальные ограничения своих несбыточных мечтаний, налагаемые простыми фактами об этом мире, созданном не человеком, Андриссен, судя по всему, решил, что он всего лишь отважный аутсайдер, ведущий праведную борьбу против всех нас. Чтобы раскусить этот трюк, который он сыграл с самим собой, пришлось бы столкнуться с абсолютным пределом человеческой жизни — тем, который невозможно устранить ни за какие деньги. Это тот самый предел, избежать которого отчаянно пытаются рационалисты, эффективные альтруисты и Курцвейл. За всеми мечтами, желаниями и ресентиментом техномиллиардеров скрывается страх смерти — окончательной утраты контроля. Холл, которому уже за семьдесят, говорит об этом довольно открыто. «Если бы у вас был проект с бюджетом, скажем, миллиард долларов в год... Я думаю, вы, вероятно, смогли бы получить [нанотехнологии дрекслеровского типа] в течение десятилетия», — признается он мне. «Если мы этого не сделаем, я умру».107

Примечания

i Андриссен также утверждает в своем манифесте, что численность населения планеты, возможно, уже сокращается, что является попросту неправдой. По этому поводу нет никаких серьезных дискуссий, а статистику роста мирового населения найти очень легко. Однако, несмотря на кажущееся намеренным невежество, стоящее за этим утверждением, Андриссен не одинок среди техномиллиардеров в своем заблуждении. Илон Маск делал подобные заявления, как и «наталисты из числа эффективных альтруистов» Малкольм и Симона Коллинз. Эта паника из-за несуществующего кризиса тесно связана как с евгеникой, так и с менталитетом «роста любой ценой».

ii Ни в одном месте своего манифеста Андриссен не поясняет, кто входит в его риторическое «мы», что делает этот пассаж довольно двусмысленным. Хочет ли он поднять энергопотребление всего человечества до уровня среднего американца, среднего сотрудника фонда a16z или же своего собственного? Трудно отделаться от подозрения, что эта двусмысленность отражает фундаментальную размытость и неясность мышления Андриссена.

iii Любой достойный учебник по этой теме ясно это подтверждает; особенно хороша книга «Статистическая механика: энтропия, параметры порядка и сложность» Джеймса Сетны. «Энтропия устанавливает фундаментальные ограничения», — пишет Сетна, включая ограничения для жизни, вычислений, цивилизации и, в конечном счете, всей Вселенной. iv Это особенно необычно, поскольку экономика не является главным препятствием для создания космического лифта. На сегодняшний день неизвестен материал, который был бы одновременно достаточно легким и прочным в виде длинных нитей, чтобы из него можно было изготовить трос, необходимый для создания космического лифта на Земле. Существуют также веские основания полагать, что подобного материала в принципе не может существовать.

v Беднейшие страны вносят незначительный вклад в мировой ВВП, поэтому он никак не отражает ущерб, наносимый жителям этих государств, многие из которых чрезвычайно уязвимы к изменению климата. В 2009 году Нейт Сильвер подсчитал, что можно убить более 40 процентов населения мира — почти три миллиарда человек, — а мировой ВВП снизится всего на 5 процентов. Тот факт, что подобный мегагеноцид оказывается лишь статистической погрешностью в мировом ВВП, — лишь одна из многих причин, почему ВВП не является адекватной мерой ущерба, наносимого человечеству, не говоря уже об ущербе, наносимом другим животным, растениям и всей остальной природе.