Элиас

Осталось всего несколько недель до того, как мир хоккея погрузится в суматоху подготовки к плей-офф Кубка Стэнли, в котором никто не ожидал увидеть «Торонто Тандер» после неудачного прошлогоднего сезона. Давление растет, потому что главным козырем Мейсона для меня был мой средний показатель голов в университете Далтона. Он был одним из самых высоких в НАСС, и ни для кого не секрет, что «Тандер» рассчитывал на мою способность повторить этот результат для них. Однако в моей нынешней ситуации все это кажется невозможным, и взгляды, устремленные на меня, давят тяжелым, неумолимым бременем.

К моему удивлению, даже несмотря на реальную возможность обмена, висящую над моей головой, сегодня мои мысли не заняты дорогой к финалу. Я думаю о сообщении, которое отправил Сэйдж в начале этой недели о нашем свидании. Ничего хорошего из этого не выйдет, даже если технически это ради благотворительности, потому что, если нас увидят вместе, она станет еще одним достижением в моем очень публичном списке любовных похождений. Однако я остаюсь верным своему слову и надеюсь избежать повторения ситуации в раздевалке. Я договорился о свидании с помощью Мейсона, и она согласилась встретиться сегодня.

— Ты хорошо выглядишь, — говорит Эйден, направляясь на кухню и открывая холодильник, чтобы взять упаковку апельсинового сока. Его взгляд задерживается на мне, когда я надеваю туфли у входной двери.

— Я ухожу. Не жди меня.

— Уходишь? — он давится соком и ударяет себя кулаком в грудь.

— К Сэйдж, — поясняю я. Он улыбается с понимающим выражением лица. Я закатываю глаза и ухожу, пока он не начал злорадствовать.

До ресторана ехать недолго, и когда я поднимаюсь наверх, хозяин проводит меня в пустой зал.

Когда на часах пробивает полседьмого, а официантка бросает на меня сочувственный взгляд, я уже уверен, что она не придет, но звон лифта отвлекает мое внимание от наручных часов.

Сэйдж одела простую лавандовую блузку и черные джинсы, а моя рубашка с пуговицами и классические брюки кричат о том, что я слишком старался. Прошло уже несколько лет с тех пор, как я был на свидании, но уверен, что не так уж растерял хватку. Моя нервозность и заразительная уверенность Сэйдж сильно контрастируют на фоне друг друга.

Когда наконец меня замечает, она улыбается мягкой, легкой улыбкой, которая говорит мне, что эта девушка действительно не злится на меня. Она могла бы с легкостью отвергнуть меня и засунуть в ящик со всеми своими стереотипами о хоккеистах, ведь я не сделал ничего, чтобы опровергнуть их.

Она оглядывает ресторан и вид на город под нами. Не могу понять, впечатлена ли она.

И хочу ли я вообще ее впечатлить?

Ее взгляд падает на мою одежду, затем возвращается к моему лицу.

— Где все?

— Что?

— Другие гости, — говорит она, наклоняясь в сторону, чтобы заглянуть за стену, как будто они прячутся от нее. Вращающийся ресторан делает полный оборот за семьдесят две минуты. Это самое высокое свободно стоящее сооружение в мире, и здесь готовят отличную еду. А еще здесь невозможно забронировать столик в такие сжатые сроки, но с помощью Мейсона мы решили эту проблему.

— Здесь только мы, — объясняю я.

— Да, потому что ты арендовал все помещение, — она смеется, но ее улыбка быстро исчезает, когда она замечает мое бесстрастное выражение лица. — Ты серьезно?

Я пожимаю плечами.

— Подумал, что так будет удобнее для нас обоих.

— Почему? Сомневаюсь, что кому-то будет до нас какое-либо дело, — она смотрит на меня с укором.

Это никогда не было приятной темой для разговора.

— Я всегда осторожен. С того момента, как моя популярность возросла, у меня нет ни минуты покоя.

Есть еще несколько новичков, которых постигла почти та же участь, но ни о ком из них не пишут клеветнические статьи для поднятия просмотров. Все они находятся в длительных отношениях, поэтому я стал идеальной мишенью.

Я отодвигаю ее стул и сажусь напротив нее. Тихая классическая музыка, играющая в ресторане, смягчает напряжение между нами. Когда наконец подходит официант, мы оба выпрямляемся, устремляя свое внимание на него.

— Устрицы, — говорит он, ставя тарелку между нами.

Когда он уходит, снова наступает тишина, и на секунду я думаю, что так пройдет весь вечер. Затем Сэйдж съедает устрицу и бросает ракушку на тарелку с громким стуком. Она пристально смотрит на меня.

— Ладно, не спрашивай меня, какой мой любимый цвет или что-то в этом роде. Расскажи о своих самых сокровенных секретах, — она кладет локти на стол и опирается подбородком на руки.

Я ошеломлен и не знаю, что ответить. Или с чего начать. Сэйдж долго смотрит на меня, терпеливо ожидая.

Затем она вздыхает.

— Ладно, я начну. В мое детство родители употребляли наркотики, названия которых я даже не могу произнести, в каком-то темном переулке, и оставили меня и моего младшего брата-диабетика на произвол судьбы. Сейчас они в бегах за участие в продаже незаконных наркотиков, поэтому я не видела их уже много лет. Но моя жизнь сложилась довольно неплохо, и теперь я много знаю о диабете первого типа и семейном праве на случай, если кто-то решит бросить мне вызов. Твоя очередь.

Поток информации застает меня врасплох, но Сэйдж выкладывает все с такой легкостью, что я завидую ее небрежности в том, как легко она делится подробностями своей жизни.

Я потягиваю воду, обдумывая ее слова.

— У тебя действительно нет секретов, да?

— А зачем?

— Конфиденциальность?

Она играет с ножкой пустого бокала, оглядывая такой же пустой ресторан.

— У тебя с ней проблемы?

— Я по крайней мере раз в неделю появляюсь в СМИ. Мне не позволено иметь личную жизнь.

Она хмурится, оценивая меня, как будто пытается понять. В этот момент официант приносит ризотто с трюфелями и лобстера термидор. Сэйдж с широко раскрытыми глазами смотрит на еду.

— Вино? — спрашивает официант.

Я машу рукой, отказываясь, и Сэйдж делает то же самое. Она смотрит на меня с любопытством.

— Я не пью, — объясняю я.

— Я тоже, — говорит она. — Ну, по крайней мере, перед прослушиваниями и репетициями, а завтра у меня и то, и другое.

— Прослушивания?

Она кивает.

— Я балерина. Поэтому и была на аукционе.

Вдруг ее прямая осанка, которая первым делом привлекла мое внимание, обретает смысл.

— Откуда ты знаешь Эйдена Кроуфорда? — спрашивает она. — Я знаю, что вы товарищи по команде, но он действительно постарался ради тебя на аукционе.

— Он мне как брат. Я знаю его всю свою жизнь, мы вместе учились в Далтоне. Даже жили вместе в одном доме с несколькими другими хоккеистами.

Сэйдж не задает мне много вопросов о хоккее, и я этому рад, но ее личные истории еще не закончились, а я и не против узнать о ней побольше. Когда она говорит о балете, трудно не заметить страсть в ее глазах, и это вызывает у меня любопытство.

— Я хочу стать солисткой в постановке «Лебединое озеро», — она наклоняется вперед, ее глаза блестят. — Ты слышал о Мисти Копленд? Первой афроамериканке в истории Театра Современного Балета, которая стала солисткой? Первой, кто выступил за разнообразие в этой индустрии?

— Она — твое вдохновение?

— Она — все для меня. Я хочу пойти по ее стопам.

— Но стать еще лучше, — добавляю я.

Она фыркает, глядя на меня, как на сумасшедшего.

— Мы говорим о Мисти Копленд. Если я смогу сделать хотя бы половину того, что сделала она, я уже буду счастлива.

Я качаю головой.

— Ты ничего не добьешься, если будешь так думать. Ты должна понимать, что можешь быть лучше самых лучших. Только так ты сможешь достичь хотя бы части их успеха.

Она откидывается на спинку стула, словно обдумывая мои слова, и смотрит на меня с любопытством, какого я давно не видел ни у кого. Взгляд, который говорит мне, что она видит во мне что-то, чего раньше не замечала.

Когда официант приносит десертное меню, я откидываюсь на спинку стула, чтобы посмотреть, что она закажет. Сэйдж называет тирамису и эклер с лесным орехом. Ее решительность привлекает, и то, что она не стесняется хорошо кушать, чего я не ожидал от танцовщицы, заставляет меня улыбнуться. Даже спортсмены считают калории или сбрасывают вес перед сезоном, поэтому приятно видеть кого-то, кто не следит за своим питанием.

— Ты осуждаешь меня за то, что я заказала десерт?

На моем лице появляется недоуменный взгляд.

— Почему я должен тебя осуждать?

Она пожимает плечами.

— Некоторые осуждают. Невозможно быть балериной, не имея того идеального тела, образ которого так укоренился в сознании окружающих.

Могу сказать, что мое предыдущее утверждение о ней, возможно, и было верным, но оно далось мне не так просто.

Десерт приносят всего через несколько минут, и чертовски сложно смотреть на что-то еще, кроме девушки, которая восторженно реагирует на каждый кусочек, который кладет в рот.

Когда у нее звонит телефон, она извиняется и уходит, а я пользуюсь ее отсутствием, чтобы дать чаевые официантам, прежде чем подождать ее у лифта. Она широко улыбается, когда возвращается ко мне.

— Извини, это был мой брат, — говорит она. — Он учится в интернате в нескольких часах езды отсюда, и я хотела ответить на его звонок.

Мы выходим из лифта и проходим через задний вход. Когда она ступает на лестницу, то с болезненным выражением лица хватается за перила.

— Если бы я могла задушить кого-то ремешками этих туфель, то это был бы их дизайнер, — она немного хромает.

Глядя на тугие ремешки ее черных туфель, я замечаю, как они впиваются в ее кожу.

— Зачем ты их надела? — спрашиваю я.

— Потому что они красивые.

— Но тебе больно в них ходить.

— Я танцовщица. У меня всегда болят ноги.

— Так ты хочешь, чтобы они болели еще сильнее?

Она смеется.

— Тебе не понять. Это как в школе, когда я часами клеила красивые стразы вокруг глаз для «Щелкунчика», а к моменту выхода на сцену они все отвалились. Я потом часами плакала, а мой дядя не понимал, почему это так для меня важно.

— Маркус, верно? Он твой дядя? — вдруг становится совершенно понятно, почему он не ее отец. Насколько я знаю, у Маркуса нет детей. Но эта новая информация ничуть не облегчает мое положение.

— Да, единственный нормально функционирующий взрослый в моей жизни.

Она все еще улыбается, когда ее каблук цепляется за кочку и она спотыкается. Я протягиваю руку, хватаю ее за запястье и поднимаю на ноги.

— Можно подумать, что балерина будет ходить более грациозно, да? — она выдыхает со смешком.

Я смотрю на ее ноги. Не успеваю я выразить свою обеспокоенность по поводу ее поцарапанной кожи, как она наклоняется и освобождает свои покрашенные в лиловый цвет пальцы ног из узких ремешков туфель. В тот момент, когда ее босые ноги касаются бетона, она вздыхает с облегчением.

— Что ты делаешь?

— Я не могу ходить в этих туфлях.

Когда она пытается продолжить идти к моей машине, я осторожно обхватываю ее запястье.

— Мы в переулке. Ты можешь наступить на какую-нибудь иглу.

— Расслабься. Так люди и должны ходить, — Сэйдж поворачивается на месте, и мой взгляд снова падает на ее ноги. Затем я встаю перед ней, преграждая ей путь. Она выглядит озадаченной. — Что такое?

— Залезай. Босиком ты не пойдешь.

Она, очевидно, в замешательстве.

— Ты хочешь меня понести?

— Да. А теперь залезай.

Я жду, что она откажет, но затем ее рука скользит по моей спине, и каждое ее движение вызывает мурашки по коже. Она без труда залазит, и мои руки цепляются за ее бедра, прикосновение к их коже обжигает. Легкий аромат ванили, исходящий от нее, ближе, чем когда-либо.

Ее руки крепко обнимают мои плечи, и ее смех звенит в моем ухе, когда я начинаю подниматься. Я улыбаюсь, выходя из переулка, а она хихикает при каждом шаге. Когда мы наконец добираемся до машины, на главной дороге образовалась пробка, поэтому я открываю ей дверь, и она забирается внутрь, а я быстро обхожу машину с другой стороны. В любом другом месте я мог бы спокойно пойти пешком, но в Торонто фанаты увлечены хоккеем и могут заметить любого игрока, бродящего по городу, за километр.

— Куда мы едем? — спрашивает Сэйдж, когда я выезжаю на шоссе.

Я смотрю на нее.

— Я отвезу тебя домой. Ты живешь в Вестоне, верно?

— Страшно, что ты это знаешь, — говорит она. — Но сейчас только девять тридцать, дедушка. Отвези меня куда-нибудь еще.

Я колеблюсь, но то, как она расстроилась при упоминании о возвращении домой, вызвало у меня неожиданное разочарование. По какой-то причине я хочу, чтобы это свидание прошло для нее хорошо.

— Куда?

Она мгновенно оживает и указывает на водную гладь под мостом.

— Туда.

Я смотрю на место, где вечернее небо окрашивает воду вдали.

— На озеро?

Она кивает.

Должно быть, тоска или ностальгия окрашивают ее глаза и заставляют меня свернуть на следующий съезд прямо туда, куда она указала. Я не стал смотреть на ее реакцию, потому что ее возбужденного визга, когда я заехал на парковку, было достаточно.

Сосны окружают эту местность, и гравий хрустит под шинами, когда я паркуюсь. В это время суток здесь тихо, но я все равно оглядываюсь по сторонам в поисках шелестящих кустов, в которых могут прятаться фотографы. Не успеваю я припарковаться, как Сэйдж выскакивает из машины и направляется прямо к воде.

Я смотрю на нее в шоке, но быстро выхожу из оцепенения и бегу за ней. Редко когда в конце весны температура опускается настолько, что приходится выключать кондиционер, но с водой все иначе. Сегодня дует сильный ветер, а эта девчонка закатывает джинсы.

— Сэйдж, вода, наверное, холодная.

Ее волосы развеваются вокруг нее. Она смотрит на меня, стоящего и наблюдающего за ней, и кричит:

— Ты идешь, новичок?

Я снимаю туфли и носки, поворачивая голову, чтобы проверить, нет ли кого постороннего.

Но когда я бегу к воде, чувствуя грубый песок под ногами, я больше не думаю о таблоидах. Я думаю о смехе девушки, которая только что вбежала в озеро Онтарио.