Сэйдж

Можно ли посчитать непрофессиональным то, что меня вырвет на директора Театра Современного Балета? Надеюсь, что нет, потому что у меня в животе все сжимается, когда я выхожу на середину сцены и вижу в зрительном зале три очень известных лица из мира балета, которые смотрят на меня.

Последние несколько недель были для меня более напряженными, чем когда я танцевала в «Щелкунчике» четыре раза подряд. Элиас восстанавливался после травм и угрюмо смотрел игры из дома. Однако, когда я прихожу домой и вижу еще больше выпечки, а он уговаривает меня попробовать ее, на его лице появляется самая широкая улыбка за последние недели. Но это ненадолго, потому что после того, как «Тандер» обыграли «Бостон» в финале Восточной конференции, они проиграли три матча из пяти, а это значит, что если завтра они снова проиграют, то вылетят. Поскольку Элиасу разрешили сегодня тренироваться, он, скорее всего, выйдет на лед, так что он испытывает огромное давление. Он сказал, что из меня получится отличная медсестра, потому что я очень строго следила за процессом его выздоровления. Я отказывалась, когда он пытался заманить меня в свои гипнотические объятия одним из своих дразнящих прикосновений. Это давало Элиасу время изучать записи игр, пока я репетировала перед прослушиванием.

Я позаботилась о том, чтобы все было идеально: пуанты, одежда, прическа — в которую Элиас помог мне вплести стразы, — и самое главное — мое выступление. Номер Белого и Черного лебедя, к которому я без устали готовилась, запечатлелся в моей памяти, и даже тревога, подступающая к горлу, не может этого изменить.

Судьи занимают три центральных места в зрительном зале. Обри Циммерман, художественный руководитель Театра Современного Балета; Сара Чанг, известная прима-балерина; и Адриан Кейн, уважаемый хореограф. Я провела доскональное исследование в отношении их троих, хотя прекрасно осознаю их влияние на балетное сообщество.

Во взгляде Обри Циммермана мелькает узнавание, мимолетное одобрение, но этого достаточно, чтобы я почувствовала себя на вершине мира. Он, наверное, помнит меня с первого открытого прослушивания, на которое я пришла, и надеюсь, что сейчас он заберет свои слова обратно.

Когда начинает играть музыка, я забываю обо всех отказах, которые приходили мне по электронной почте, и позволяю Чайковскому завладеть моим телом. По моим венам разливается адреналин, заглушая стук сердца и непрекращающийся поток сомнений в моей голове. Мягкие ноты направляют мои движения с той же стойкостью и решимостью, за которые я держалась обеими руками, потому что в тот момент, когда отпущу их, я знаю, что для меня все закончится.

Каждая дополнительная смена на работе, каждая ссора с родителями и каждый час, который я потратила на то, чтобы обеспечить Шона, — все это вплетено в ткань каждого плие. Но теперь я не позволю прошлому диктовать мне, каким должно быть мое будущее. Это моя возможность показать именно это.

Скользя по сцене, я мельком вижу лица судей: пронзительный взгляд Циммермана прикован ко мне, выражение лица Чанг нечитаемо, а в проницательных глазах Кейна мелькает благоговение.

На мгновение меня охватывает сомнение, но я отгоняю его, не позволяя ему сбить меня с пути. Когда музыка ускоряется, сигнализируя о появлении Черного лебедя, я забываю обо всех запретах и подпитываю ее тьму.

А затем, когда последние ноты песни эхом разносятся по залу, я исполняю главное гран жете, которое, кажется, заставляет все вокруг замолчать. В этот краткий миг невесомости я испытываю всепоглощающее чувство эйфории и своего рода умиротворение от этой роли. Добьюсь я успеха или нет, я знаю, что отдала этой роли все.

С легкостью, которой я никогда раньше не испытывала, я завершаю свой последний круг. Когда я поднимаю глаза, все трое судей стоят. Они ничего не говорят. Моя грудь вздымается, дыхание прерывистое, пока я пытаюсь обрести дар речи. Нервы берут верх, и тревога снова овладевает моим телом.

— М-мне станцевать еще раз? — спрашиваю я дрожащим голосом.

Циммерман качает головой.

— Мы увидели достаточно.

Мое сердце падает на деревянный пол.

— Роль твоя, — эти слова произносит Адриан Кейн, и я уверена, что мне это послышалось.

— Простите? — мой голос звучит хрипло.

Кейн наклоняется вперед.

— Мисс Бомонт, мы очень давно не видели такого эмоционального выступления. Вы именно та, кого мы представляем в главной роли. Вы наша королева-лебедь.

Я не чувствую своих пальцев. Не чувствую ни одной части своего тела, кроме сердца, которое вот-вот выпрыгнет из груди. Я почти уверена, что мне нужна неотложная медицинская помощь.

— Мы не будем объявлять об этом в течение нескольких недель, но скажем это вам сейчас, — говорит Циммерман, пристально глядя на меня.

Когда ассистенты уводят меня со сцены, я едва могу двигаться. Но вместо того, чтобы дать мне возможность поплакать в ближайшей уборной, Циммерман догоняет их в коридоре.

— Передайте этой никчемной девчонке, что она точно знает, как заставить меня взять свои слова обратно, — он улыбается, прежде чем выйти через стеклянные двери и направиться к машине, как и несколько месяцев назад.

Это оправдание настолько чертовски приятно на вкус, что я не уверена, что когда-нибудь смогу насытиться им.

Моя первая мысль, когда я переодеваюсь в уборной, рыдаю и хватаю ртом воздух, сидя на полу кабинки, — позвонить Элиасу. Это пугает меня, потому что я всегда хотела делиться сперва с Шоном всеми хорошими новостями. Но на этот раз появился еще один человек, который напоминает мне о том, как сильно он в меня верит, и я хочу, чтобы он знал, что это того стоило.

Молчание между очередными гудками длится, кажется, часами, но, наконец, он берет трубку.

— Сэйдж? Все в порядке?

Его голос успокаивает меня и возвращает ко всему, что я сделала, чтобы попасть сюда. Всему, что мы сделали. Это возвращает меня к предыдущей ночи. Позволить Элиасу увидеть каждый дюйм меня без тени сомнения было страшно, уязвимо и настолько открыто, что я и представить себе не могла, что буду чувствовать себя так. Это то, чего я хотела, и теперь, когда я это получила, это меня пугает.

— Элиас, — удается мне произнести сквозь сдавленные рыдания.

На заднем плане слышится приглушенный шум, затем хлопает дверь, и снова становится тихо.

— Где ты? Я за тобой приеду, — он тяжело дышит, и, когда я смотрю на часы, понимаю, что он все еще на тренировке.

— Н-нет, я в порядке, — говорю я. — Я просто хотела позвонить и сказать, что прошла прослушивание.

— Да? — он выдыхает. — Я так горжусь тобой, Сэйдж, — от улыбки в его голосе я плачу. — Не плачь, детка. Я знаю, что ты отлично справилась, и решение жюри это подтвердит.

— Я получила роль, Элиас.

— Что?

Я не уверена, что он меня услышал, потому что голоса на заднем плане снова становятся громче, поэтому я жду, пока смогу справиться с дрожью в голосе и говорить громче. Я вытираю слезы, когда повторяю:

— Я получила роль. Я буду главной балериной в «Лебедином озере».

Он громко повторяет мои слова, и следующее, что я слышу, — это всплеск возбуждения, который эхом разносится по телефону, и голос Элиаса, почти заглушаемый шумом, восклицает:

— Черт возьми, да! Ты молодец, детка. Я ни на секунду в тебе не сомневался.

— Да, черт возьми! — я слышу в телефоне голос Эйдена и смеюсь. Я прислоняюсь к стене в уборной и смотрю на свое раскрасневшееся лицо и опухшие глаза в зеркале. Ребята, наверное, на адреналине перед завтрашней игрой, поэтому они так возбуждены.

— Ты первый, кому я позвонила, — признаюсь я.

Элиас громко смеется.

— Я понял это по выражению лица Маркуса.

В трубке раздается голос моего дяди.

— Я чертовски горжусь тобой, малышка.

Вокруг Элиаса раздаются возгласы и крики.

— Я люблю тебя, — мои слова вырываются так быстро, что я не успеваю их остановить, потому что они еще никогда не были такими искренними. Следует долгая пауза, и я проверяю, не повесил ли он трубку.

Но затем я слышу голос Элиаса.

— Она говорит, что любит тебя.

Мое замешательство перерастает в понимание. Он решил, что я сказала это моему дяде.

Я подумываю поправить его, но, прежде чем успеваю это сделать, голос Элиаса возвращается, наполненный гордостью.

— Ты это слышала? У тебя здесь целая группа поддержки. Ты счастлива, Сэйдж?

От его вопроса луч света в моей груди разгорается еще ярче.

— Очень счастлива, — говорю я, немного расстроенная. — Я не могу в это поверить. Я не думала, что это произойдет на самом деле.

— Нет? Ты всегда казалась довольно уверенной в себе, — он усмехается.

Теперь я улыбаюсь как идиотка.

— Это называется «притворство».

Затем наступает напряженная пауза, которая повисает в воздухе, и слово «притворство» тяжело ложится в тишине между нами.

— Думаю, мы оба в этом хороши, да? — тихо говорит он.

Мой мозг отказывается что-то отвечать.

Я люблю его. Сейчас я переполнена эмоциями и не знаю, как сказать это так, чтобы он понял, что я не шучу. Мне нужно, чтобы Элиас поверил, что я хочу его по-настоящему. Не знаменитого хоккеиста, а парня, который готовит для меня и не жалуется, когда мы устраиваем мои вечера уходом за собой. Элиаса уже ранили, и я не хочу, чтобы он снова это испытал.

— Поздравляю, Сэйдж, — говорит он, и в его голосе слышится грусть. Затем его зовут, и он на мгновение замолкает. — Мне нужно идти, но ты должна отпраздновать, хорошо? Никто не заслуживает этого больше, чем ты.

А потом связь обрывается, и я каким-то чудом удерживаю свое сердце от того же. Потому что, как я получила эту роль, так я заполучу и этого парня.

Уже поздно, когда ребята возвращаются домой. Я слышу их приглушенные голоса в коридоре, и, когда Элиас заходит в свою комнату, у меня сжимается сердце и глаза наполняются слезами.

Внезапно вся уверенность, которую я обрела сегодня днем, улетучивается. Элиас направляется в ванную, и пока он там, я сжимаю в руках подушку, надеясь заснуть до его возвращения. Прежде чем я снова выпалю «я тебя люблю» и испугаю его.

Все, что мы делали, — все эти фальшивые отношения — было ради наших целей, и теперь, когда мы их достигнули, мы в секунде от того, чтобы развеяться, как пыль на подоконнике.

Дверь в ванную снова открывается, и я не могу вспомнить, умею ли я говорить. Даже в темноте я вижу, что на нем только боксеры.

Но вместо того, чтобы лечь на свою половину кровати, Элиас садится рядом со мной, прижавшись к моему телу. Матрас прогибается под его весом, но я не открываю глаз. Затем я чувствую, как он прижимается губами к моему лбу, запускает пальцы в мои волосы и успокаивающе водит большим пальцем вперед-назад.

— Сэйдж, — шепчет он. — У тебя бессонница, я знаю, что ты не спишь.

Мое лицо краснеет, и я радуюсь, что свет выключен. Я притворяюсь, что еще не до конца проснулась, когда открываю глаза.

— Я пыталась уснуть.

— Поэтому ты так тяжело дышала?

— Может, мне приснился очень хороший сон.

— Да? И кто в нем был?

— Тот же парень, который мне всегда снится. У него очень большие руки, и он проводит ими по всему моему… ай! — Элиас тычет пальцем мне в бок. — Ты только что ткнул меня?

Он усмехается. Его руки на моей талии вызывают ощущение покалывания.

— Зачем мечтать, если можно испытать это в реальности?

Мы погружаемся в молчание, которое я не могу не нарушить.

— А у меня есть право на реальность? — шепчу я.

Он отводит взгляд, но его руки все еще находятся в моих ладонях. Я не могу позволить ему уйти, не дав мне ответа, но у меня не хватает духу повторить этот вопрос.

— Ты сказала Шону, что получила роль?

Этот вопрос разрушает мою надежду. На этот раз, когда я пытаюсь без слов привлечь его внимание, у меня ничего не выходит.

— Да. Он хочет отпраздновать, когда наконец приедет в гости.

Элиас смотрит на наши руки.

— Значит, это все, да? Ты будешь занята репетициями, а потом гастролями с Театром Современного Балета?

От этих слов у меня в животе образуется глубокая дыра.

— Да, скоро начнутся репетиции, а после первого месяца у нас запланированы выступления в разных городах. Мне, наверное, придется снимать квартиру.

У него дергается мышца на челюсти.

— А ты? Я имею в виду, ты уже искала себе новое жилье?

— Еще нет.

Потому что это правда. Я не могу смотреть на эти убогие квартиры с одной спальней и представлять, что буду жить там одна. То, что я живу здесь с Элиасом и его друзьями, вскружило мне голову. Каким-то образом я сделала ужасное открытие: мне нравятся друзья, и я не могу вернуться к жизни в пустом доме.

— Но я видела несколько квартир, которые сдаются рядом с театром.

— Это хорошо.

Правда? Есть так много вещей, о которых я не могу больше молчать. Я сажусь на кровати и включаю прикроватную лампу.

— Что мы делаем, Элиас?

Он моргает, привыкая к свету, а затем его взгляд скользит по моему лицу.

— Что ты имеешь в виду?

Я смотрю в потолок, а затем снова перевожу взгляд на него.

— Я имею в виду, что мне нужно знать, что между нами. Потому что этому — нам — пришел конец, и я не вынесу, если не буду понимать, что реально, а что нет.

Проходит четыре секунды молчания. Я могу сказать точно, потому что считаю каждую из них.

— Ты хочешь знать, что реально, Сэйдж? — он говорит. — Реально то, что я сказал тебе в том гостиничном номере. Иногда я не могу смотреть на тебя, потому что мне это слишком нравится. И я не хочу стоять рядом с тобой и прикасаться к тебе, как будто ты моя, когда это никогда не будет правдой.

Ком в горле похож на колючую проволоку.

— Это временно. Ты уедешь, осуществишь свою мечту и станешь звездой, которой заслуживаешь быть. А я останусь здесь, потому что мы оба знаем, что это никогда не перерастет в нечто большее, чем то, о чем мы договорились.

— Но теперь все по-другому. Ты знаешь, что это так, — я сдерживаю эмоции, подступающие к горлу.

— Сэйдж, — мое имя срывается с его губ. — Я не позволю себе нуждаться в тебе больше, чем все остальные.

— Но я хочу, чтобы ты нуждался во мне, — говорю я.

Выражение лица Элиаса смягчается.

— Потому что это все, что ты умеешь. Ты так сильно заботишься обо всех остальных, что не осознаешь, что при этом истощаешь себя.

Его слова срывают искусственный пластырь с моего прошлого, как краску со старой стены.

— Я никогда не буду тем, кто сломит тебя или помешает получить то, чего ты заслуживаешь. Возможно, ты не видишь этого сейчас, но через несколько недель, месяцев или лет ты поймешь, и мне будет больно смотреть, как ты разочаровываешься. Я знаю, каково это, и не могу смотреть, как ты проходишь через это из-за меня.

Я ненавижу каждое его слово. Только потому, что они бьются о мою грудную клетку сильнее, чем мое сердце.

Когда его ладонь ласково касается моего лица, я отстраняюсь от этого сбивающего с толку чувства.

— Так вот в чем дело? Мы даже не попытаемся? — последнее слово распадается на две части. — Ты не против оставить все как есть?

Элиас тяжело вздыхает.

— Это несправедливо, Сэйдж. Мы оба установили эти правила.

— Мне плевать на правила! — восклицаю я.

Его брови приподнимаются от моей вспышки эмоций, и слова, кажется, застревают у него в горле.

— Потому что я сижу здесь и пытаюсь сказать, что люблю тебя.

Кажется, что каждый атом в воздухе оседает, и Элиас отстраняется, как будто я толкнула его. Когда наши взгляды встречаются, в моей груди словно бомба замедленного действия, и он замирает.

— Я люблю в тебя, Элиас. И почти уверена, что уже давно, — признаюсь я. — И что ты будешь с этим делать?