Сэйдж

СЛОМАННАЯ БАЛЕРИНА.

В этом что-то есть.

— Повторные прослушивания будут проводиться весной. Танцоры второго плана нам больше не нужны, — отмахнулся Обри Циммерман, стремительно врываясь во вращающиеся стеклянные двери.

В следующем году? Пройдет целый танцевальный сезон. Еще на один год старше. Еще одна стопка неоплаченных счетов. Еще одно «было».

Сломанная никому не нужная балерина.

Не слишком привлекательно.

— Мистер Циммерман, я пришла на прослушивание на роль Одетты.

То ли он слышит отчаяние в моем голосе, то ли мои слова настолько обескураживают его, что он замирает на месте. Мой взгляд падает на его лысеющий затылок, сверкающий под лучами солнца. Он не стар в плане возраста, но выглядит грубовато для тридцати с небольшим лет. Думаю, именно это делают с человеком годы работы в этой индустрии. В некоторые дни я чувствую себя на полпути к этому.

Когда он поворачивается, его губы изгибаются так, что я наклоняю голову, чтобы понять его улыбку. Но затем от звука, который вырывается из его рта, у меня опускаются плечи.

Обри Циммерман смеется надо мной.

— На роль Одетты? Вы остановили исполнительного директора Театра Современного Балета, чтобы объявить, что пробуетесь на главную роль в «Лебединое озеро»?

Что ж, когда он это говорит, это действительно звучит смешно. Но даже с презрением, исходящим от его слов, я держусь стойко. Мне потребовалось три часа, чтобы попасть на это прослушивание. Три. У мужчины, сидевшего рядом со мной в автобусе, была лихорадка, которую, я уверена, что подхватила, когда он чихнул на меня. Как по команде, у меня по спине пробегает холодок, хотя это может быть результатом холодного взгляда Циммермана.

— Да, — пискнула я. Надеюсь, моя осанка достаточно способствует моей уверенности, потому что выражение моего лица опустилось в самые глубины ада.

Он усмехается.

— Когда я начну брать ничтожеств с улицы, я дам вам знать. Но спасибо, что дали повод посмеяться. Сегодня мне действительно это было нужно.

Циммерман отвечает на звонок, отпихивая меня и бормоча что-то о том, что никогда больше не будет проводить прослушивания где-либо кроме Нью-Йорка. Буффало был ближайшим городом, где я могла пройти прослушивание, приехав из Торонто, и я не успела. Приехав на два часа раньше, пришлось стоять в очереди, которая обвилась вокруг здания, и когда я почти дошла до двери, нам отказали. Они даже не стали проводить прослушивание для остальных, кто стоял на улице.

Я с раздражением смотрю вслед удаляющейся фигуре. Его лысая голова и прямые плечи впечатались в мою память. По крайней мере, у меня будет новый образ для моего демона сонного паралича.

Несколько прохожих бросают на меня жалостливые взгляды, которые только усугубляют мое положение. Точно такой же взгляд я получила от ассистентки режиссера. Ничто не убедило ее разрешить мне пройти прослушивание, даже рассказ о моей ужасной поездке сюда и уж точно не история из детства о моей любви к балету. Именно благодаря ей меня взяли на зимнее шоу в прошлом году, и я надеялась, что она сработает снова. Вот только тот показ проходил в средних школах и университетах. И это была не самая грандиозная постановка.

— Извините, — голос вырывает меня из моих мыслей, и я поворачиваюсь к женщине. — Кажется, вы обронили это, — говорит она, протягивая мне лист бумаги.

Я беру его и вижу свое имя, написанное знакомыми жирными буквами сверху.

— Это мое резюме. Ассистентка сказала, что я могу оставить его на стойке регистрации, — объясняю я.

Опять этот жалкий взгляд.

— Я нашла его на полу возле мусорного бака.

Ее слова ранят, как нож в сердце. Из меня вырывается наполовину всхлип, наполовину стон, и я натягиваю улыбку, чтобы отвлечь ее от того, как сильно я сжимаю в руках свое резюме.

— Знаете, — шепчет она, с опаской оглядываясь по сторонам. — Театр проводит эти прослушивания как формальность. Большинство балерин, которых они взяли в этом сезоне, просто популярны в социальных сетях.

Я разинула рот от шока. Они отбирают танцоров по популярности? Разве это этично?

— Вы кажитесь решительной танцовщицей, поэтому я хотела предупредить вас, — говорит она, прежде чем ворваться внутрь.

Ее предупреждение только усиливает чувство обреченности внутри. Если все зависит от популярности, то мои девяносто три подписчика — сущая мелочь, и на меня никогда не обратят внимания.

Отчаяние охватывает меня, когда я бросаю скомканное резюме в мусорную корзину и отправляюсь на вокзал, сдерживая ведро слез, которые я обязательно выплесну во время принятия душа сегодня вечером. И только когда зазвонил мой телефон, я выныриваю из своих депрессивных мыслей.

— У меня для тебя есть срочная работа, — глубокий голос моего дяди доносится из динамика.

— Это работа няней для детей твоих игроков? Они милые и все такое, но один из них в прошлый раз укусил меня, и у меня до сих пор шрам на пальце, — после окончания университета я отчаянно искала работу, но меня настигло болезненное осознание, когда я поняла, что даже диплом Йельского университета со степенью по бизнесу не поможет мне найти работу. Ура образованию Лиги Плюща!

Мой дядя, работающий в НХЛ, подкинул мне несколько предложений помочь его хоккейной команде во время регулярного сезона. Включая услуги няни, присмотр за собаками и тот единственный раз, когда я готовила для всей команды в прошлом году. Они больше никогда не просили меня готовить, и не могу сказать, что виню их за это.

— Не в этот раз, — он хихикает. — Нам нужен танцор для сегодняшнего благотворительного вечера. Предыдущая кандидатка отказалась выступать в последнюю минуту, и я подумал, что тебе понравится выступить с тем, чем ты действительно любишь заниматься.

Мой дядя всегда поддерживал мое увлечение балетом. Иногда я боялась смотреть в толпу из-за отсутствия родителей, которые бы меня поддержали, но он всегда был рядом.

— Спасибо, но у меня нет особого желания…

— Тысяча баксов за часовое выступление.

У меня пересыхает в горле, и я не могу произнести ни слова. Это три нуля за шестьдесят минут моего времени? Я удивлена, но не глупа.

— Я приеду.

— Я пришлю тебе адрес.

Я ловлю ближайшее такси, потому что ехать два часа на автобусе будет не быстрее. Кроме того, тех денег, которые я сегодня заработаю, хватит, чтобы оправдать эту поездку.

Заметка для себя: одна плохая ситуация не должна портить весь день.

Среди шепота за кулисами и последних минут прогона я понимаю, что сбрасываю с себя груз сегодняшнего отказа вместе с одеждой. Как только я надеваю купальник и влезаю в пуанты, по телу пробегает дрожь, и я жду своего выхода.

Первые нежные ноты «Болеро» Равеля доносятся до моих ушей, и я следую за другими танцорами на сцену, занимая место за вторым рядом. В ярком свете сцены видны полированное дерево и силуэты зрителей, и вот я уже полностью поглощена тем, что никогда не перестает помогать мне отвлечься. Мои мысли рассеиваются, как туман, когда я скольжу в идеальном строю с другими танцорами, повторяя каждое движение, которое выучила всего час назад.

У меня особый талант быстро запоминать хореографию, и, возможно, именно поэтому мой дядя был так уверен, что я смогу заменить выбывшую в последнюю минуту танцовщицу. Я сосредоточилась на музыке, но мои глаза все еще блуждают по зрительному залу в поисках его взгляда. Возможно, во мне говорит семилетняя девочка, но, когда я вижу дядю слева от сцены, достаточно близко, чтобы яркий свет не загораживал его, мои губы растягиваются в улыбке.

Танцоры на сцене сливается в живую картину, и когда приближается конец выступления, мы делаем грандиозные плие и подъемы, на сцене кружатся пачки и балансируют балерины. Аплодисменты возвращают меня в реальность, и я надеюсь, что где-то, так или иначе, Обри Циммерман знает, что я так просто не сдамся.

Когда занавес закрывается, среди танцоров разносятся ободряющие слова и «дай пять», вызывая у меня тот же прилив воодушевления, что и в семилетнем возрасте, когда я впервые получила то, что хотела.

До этого момента для меня была важна только уверенность, что вся работа по дому выполнена, а у моего младшего брата Шона есть все, что ему нужно. Думаю, чувство ответственности приходит с возрастом. По крайней мере, так мне говорили все взрослые. Вскоре ты начинаешь понимать, что это не комплимент. Это проклятие.

Но желание? Это балет.

Поездка в винный погреб возле нашего дома была изюминкой наших воскресений, но она стала началом всей моей оставшейся жизни. Кассовая стойка была завалена журналами с фотографиями известных лиц и достаточно дикими сплетнями, чтобы возмутить мою бабушку, но в тот конкретный день мне запомнился только один. За пыльной полкой для журналов и потертыми краями пластиковой крышки я увидела плакат. Тот самый плакат. Мисти Коупленд украшала постер новейшей постановки «Лебединого озера», элегантная и прекрасная, как всегда. Тогда я поняла, что кем бы она ни была и что бы она ни делала, я хочу быть ею.

Плакат все еще висит у меня на стене.

— Сэйдж! — я поворачиваюсь и вижу, что мой дядя поднимается по ступенькам за кулисы. — Продолжай так танцевать, и я уверен, что они возьмут тебя в основной состав.

Я качаю головой.

— Я не собираюсь забирать работу у бедной девушки, дядя Марк.

— Я могу потянуть за пару ниточек, — предлагает он, в его глазах мелькает надежда, как и в любой другой раз, когда он пытался мне помочь. Всю мою жизнь дядя считал себя обязанным заботиться обо мне и моем брате, но я думала иначе. Мы не его проблема, и я не хочу, чтобы он воспринимал нас как какую-то обузу.

— С прослушиваниями все отлично. Скоро я получу место в Театре Современного Балета, — вру я.

Его улыбка не достигает его глаз.

— Ни на секунду в тебе не сомневался, — его телефон вибрирует, прежде чем он выключает его. — Переоденься, а я пока поставлю для тебя тарелку.

Я быстро обнимаю его, прежде чем скрыться за кулисами. Переодевшись, я выхожу в зал и обнаруживаю, что за столом моего дяди меня ждет тарелка с едой, наполненная всеми моими любимыми вкусностями. Только спустя несколько секунд я вспоминаю, что мне нужно позвонить Шону.

Он учится в школе-интернате в нескольких часах езды от дома, к чему было трудно привыкнуть, но я обещала звонить ему каждый вечер. Выйдя из-за стола, я пытаюсь найти тихий уголок, но из-за начавшегося аукциона это практически невозможно. Снаружи идет дождь, и легкий ветерок охлаждает мою кожу в моем черном шелковом платье. Это единственное красивое платье, которое у меня есть, поэтому я обязательно взяла его с собой, когда собиралась сюда сегодня вечером. Никому не нужно было знать, что это еще и платье для моего школьного выпускного. И для выпускного в университете.

Я звоню несколько раз, прежде чем меня переводят на голосовую почту. Я не могу сдержать укол разочарования, который пронзает мое сердце. Мы уже два дня не разговаривали, и оба раза из-за моего дрянного графика. Вместо этого я пишу ему сообщение.

СЭЙДЖ

Я самая плохая сестра на свете, да? Обещаю, что позвоню завтра пораньше. Я скучаю по тебе, малыш.

Только когда я смотрю на дождь, пытаясь не жалеть себя, я замечаю парочку в углу. Их близость наводит на мысль об интимном разговоре, но парень пятится назад, а его поза становится напряженной и неприветливой.

— Мне это неинтересно, — говорит он.

Он напорист, но недостаточно, чтобы отвадить от себя девушку. Она совершенно не замечает его замкнутого языка тела. Они определенно не пара.

— Будет, — говорит она с чистой решимостью в голосе.

— Послушай, Лана, верно? — должно быть, она кивает, потому что он продолжает. — Ты кажешься милой девушкой, но я тебя не знаю. И твои появления в моем гостиничном номере и на моих рабочих мероприятиях этому не помогают.

Она смеется. Это красивый, мягкий смех, который наверняка понравился бы большинству парней, но он лишь стоит, как статуя. Его темный костюм говорит о том, что он из «Торонто Тандер», но его рост и телосложение кричат, что он спортсмен.

— Я могу долго играть в твои игры, — мурлычет она. Эта девушка не понимает намеков.

— В эту игру входит твое внезапное появление голой в моем гостиничном номере?

Мои глаза расширились, и я подавила вздох, чувствуя себя неудобно, подслушивая этот неловкий разговор.

Однако Лана, видимо, этого не чувствует, потому что усмехается.

— Ты серьезно отказываешь мне?

Да! Я ловлю себя на слове до того, как оно слетает с моих губ, едва сдерживаясь, чтобы не вмешаться. Но когда его голова опускается, а плечи поникают, мои ноги начинают идти сами по себе. Конфронтация явно не его сильная сторона.

К счастью для него, в этом преуспеваю я.

Без раздумий, когда я должна была хотя бы немного подумать, прежде чем сделать первый шаг, я направляюсь прямо к ним. Внезапно двойные двери с визгом распахиваются, и наружу выходит одетый в черное сотрудник с наушником в ухе.

— Эли, твой выход через пять минут, — говорит он и машет ему рукой.

Я останавливаюсь, и Эли облегченно вздыхает, проскальзывая мимо девушки. Его внимание останавливается на мне, задерживается на долю секунды, как будто он понял, что я все это время подслушивала, прежде чем он исчезнул внутри. Лана смотрит ему вслед с огнем в глазах, и когда ее взгляд останавливается на мне, я поворачиваюсь и тоже проскальзываю за дверь.

Аукцион уже начался, и я опускаюсь на свое место как раз в тот момент, когда мой дядя отлучается в уборную. Я наблюдаю за его удаляющейся фигурой, но бросаю взгляд направо и давлюсь слюной.

Эйден Кроуфорд сидит за моим столом — или я сижу за его. В любом случае, я волнуюсь. Не из-за себя, а из-за Шона, потому что он просто обалдеет, когда я расскажу ему об этом. Я не самая большая фанатка хоккея, но, судя по тому, как мой дядя расхваливает Эйдена Кроуфорда, и по джерси с его именем, которую Шон хочет получить на свой день рождения, я знаю, что он — важная персона.

— Ты в порядке? — его глубокий голос заставляет меня снова посмотреть на него, и я вижу, как он протягивает мне стакан воды. Я слишком энергично киваю и беру стакан, чтобы спрятаться за ним. — Ты Сэйдж, верно? Марк сказал нам, что его племянница будет выступать сегодня вечером. Я Эйден.

Я пожимаю его протянутую руку, пытаясь прочистить горло.

— Мой брат — твой большой фанат.

— Да? — он улыбается. — Я могу… черт!

Я вскидываю голову, но, когда смотрю на Эйдена, его взгляд устремлен уже не на меня. Проследив за ним, я вижу Лану, ту девушку, которая держит в руках табличку с номером и выглядит счастливее, чем несколько минут назад.

Голос аукциониста привлекает мое внимание к сцене.

— Далее, друзья, у нас свидание с защитником «Торонто Тандер» Элиасом Уэстбруком. Приготовьте ваши таблички, и посмотрим, кто станет счастливым победителем!

Я удивляюсь, когда вижу, что тот парень стоит на сцене, его челюсть сжата, а поза напряжена. Можно с уверенностью сказать, что он не по своей воле согласился на это.

Голос аукциониста пронесся по залу, громкий от волнения.

— Начнем торги… кто готов провести незабываемую ночь с Элиасом?

— Сэйдж? Как ты смотришь на то, чтобы оказать мне услугу? — говорит Эйден.

Я отвожу взгляд от Элиаса и вижу озорную улыбку Эйдена. Какую услугу я могу оказать Эйдену Кроуфорду?

— Зависит от того, что это за услуга, — осторожно отвечаю я.

— Это прозвучит безумно, но мне нужно, чтобы ты перебила ее ставку, — Эйден указывает на Лану, и мои глаза расширяются. Он протягивает мне табличку и что-то набирает в своем телефоне, прежде чем показать мне. Это сумма. Большая сумма.

— Я-я… — заикаюсь я, ошеломленная. Хотя просьба вполне понятна, учитывая то, что я видела снаружи. Но стоит только взглянуть на мой банковский счет, и я почти уверена, что найду там перекати поле.

Решительные зеленые глаза смотрят на меня.

— Я обещал Эли прикрыть его, и эта девушка не должна выиграть сегодняшний аукцион. Она…

— Устроила засаду в его гостиничном номере?

Его голова откидывается назад, а брови хмурятся, когда он изучает меня.

— Я подслушала их разговор, — объясняю я.

Довольный взгляд рассеивает его замешательство.

— Хорошо, значит, ты понимаешь, что ее победа не сулит ничего хорошего. Я заплачу, но поскольку я член клуба, я не могу участвовать в торгах. Поможешь мне? — снова спрашивает он.

Я верчу в руках табличку, как раз когда Лана кричит:

— Две тысячи!

Она сказала «две»? Тысячи долларов? Теперь сумма, которую набрал Эйден, стала более понятной. Однако я не уверена, что мой рот сможет произнести это число вслух.

Женщины постарше перешептываются, держа таблички в руках, словно готовятся к войне.

— Две тысячи двести, — вмешивается кто-то еще.

Легкая струйка облегчения охлаждает мою панику, когда я поворачиваюсь к Эйдену.

— Другие женщины могут перебить ее цену. Он кажется довольно популярным, — говорю я, отчаянно ища выход.

Эйден кивает.

— Надеюсь, но если нет, то мне нужно, чтобы ты сделала ставку.

— Две тысячи пятьсот, — кричит другая женщина, и еще две такие же нетерпеливые женщины увеличивают сумму. Моя челюсть отвисает при каждой новой озвученной сумме, а ладони потеют, когда я понимаю, что очень скоро мне придется поднять свою табличку.

Аукционист повторяет номер, сканируя глазами зал в поисках ставки побольше.

— Две тысячи восемьсот, — ровный голос Ланы обладает властностью, которая заставляет чрезмерно настойчивых женщин сдаться. О-ох.

— Вау! Две тысячи восемьсот долларов, дамы и господа. Никто не хочет предложить больше?

Элиас стоит уверенный в себе, его темные волосы идеально уложены, а мускулистая фигура облачена в дорогой костюм. Не удивительно, почему эти женщины готовы выложить по две тысячи за один вечер с ним. И все же я не могу не заметить едва уловимую напряженность в его теле — от него волнами исходит напряжение. Ему удается смотреть вперед, изо всех сил стараясь не встречаться взглядом с очень самодовольной Ланой.

— Раз…

Эйден подталкивает мою табличку, и я сглатываю, пытаясь найти оправдание.

— Я даже не знаю его, — шепчу я.

— Два…

— Пожалуйста? — Эйден одаривает меня убийственной улыбкой с ровными зубами, от которой я в задумчивости кусаю губу. Черт, а он умеет убеждать.

Я вздыхаю, зная, что Шон будет ругать меня за отказ помочь его кумиру. Не задумываясь, я вскидываю руку вверх.

— Три тысячи!

Глаза Элиаса Уэстбрука метнулись ко мне так быстро, что у него, должно быть, перехватило дыхание. Я заставляю себя улыбнуться, когда на меня устремляется все больше глаз, но не могу отвести взгляд от глубоких карих радужек, которые смотрят на меня с любопытством и намеком на узнавание.

Аукционист трижды обходит зал, прежде чем ударить молотком.

— Продано прекрасной девушке в черном!

Я выиграла. Святое дерьмо, я выиграла.