Он пришёл, когда свечи уже догорали, и комнату заливал синеватый, призрачный свет, который я ненавидела и к которому уже начинала привыкать.

Я сидела на краю кровати, прижимая колени к груди, и смотрела на дверь, боясь и желая одновременно увидеть его фигуру в проёме. Деймен вошёл без предупреждения, и я вздрогнула, хотя ждала его весь вечер, вслушиваясь в шаги за дверью и замирая от каждого скрипа.

— Ты не спишь, — заметил он, с удовлетворением, будто ожидал этого и радовался, что не ошибся. — А я думал, ты наконец решила меня послушаться и отдохнуть как следует. Но нет, маленький свет предпочитает мучить себя ожиданием.

— Я ждала вас. — Мой голос прозвучал робко, и в нём проскользнули настороженные нотки.

— Ждала, — протянул он, с ленивой, насмешливой интонацией. — Значит, не такая уж ты и послушная, как кажешься. Или, может быть, тебе нравится бояться?

Деймен усмехнулся, скинул тунику на пол и медленно подошёл ко мне, как зверь, который не торопится. Я смотрела на его шрамы, на его мышцы, на чёрные вены, пульсирующие на руках, и не могла отвести взгляд, хотя хотелось закрыть глаза и спрятаться, стать незаметной.

— Боишься? — спросил он, останавливаясь в шаге от меня, и его карие глаза блеснули в полумраке.

— Да, — я не стала врать, в этом не было смысла.

— Хорошо, — протянул он, а его губы изогнулись в опасной, почти сладкой улыбке. — Бойся, мой маленький свет. Мне нравится, когда ты боишься. Мне нравится, как твоё сердце колотится быстрее, когда я рядом.

Он наклонился и коснулся губами моей шеи, и я почувствовала, как по телу разливается жар, смешанный с ужасом.

— Это делает всё более… интересным, — прошептал он. Его дыхание обожгло мою кожу. — Предвкушение, страх, дрожь в твоих руках. Знаешь, я соскучился по этому чувству. По живому человеку рядом. По тому, кто дышит так же часто, как и я.

Он отстранился на мгновение, его глаза скользнули по моему лицу, по губам, по шее.

— Не разочаровывай меня, маленький свет. Бойся, но не убегай. Это единственное, что я тебе запрещаю.

Он снова наклонился, и его губы замерли в дюйме от моей шеи, не касаясь.

— А теперь, — выдохнул он, — я хочу услышать, как ты дышишь.

Маг выпрямился, и я успела выдохнуть, прежде чем он опустился передо мной на колени и взял меня за ногу, приподнимая её, открывая щиколотку, спрятанную под длинным подолом тёплого платья, икру, колено. Его пальцы скользили по моей коже медленно, изучающе, как будто он пробовал меня на вкус.

— Что… что вы делаете? — мой голос сорвался, потому что его горячие губы коснулись моей щиколотки и поднялись выше, оставляя влажный след.

— Лечусь, — ответил он, не поднимая головы, и я почувствовала, как его язык проводит по внутренней стороне моего колена — медленно, чувственно, заставляя меня сжимать ткань одеяла. — Это мой новый способ. Тебе не нравится? Или нравится, но ты боишься в этом признаться?

Я не смогла ответить. Его губы поднимались всё выше, платье задиралось, открывая бедро, и я чувствовала, как его дыхание обжигает кожу, как пальцы сжимают ногу, не давая мне дёрнуться.

Он остановился на мгновение, поднял голову и пристально посмотрел мне в глаза, насмешливо, собственнически.

— Какая ты чувствительная, — в его голосе прозвучало такое откровенное удовольствие, что я вспыхнула до корней волос. — Я ещё ничего не сделал, а ты уже вся дрожишь. Что же будет, когда я начну по-настоящему? Сгоришь? Я смогу тебя растопить?

Он переместился выше, и его рука легла на моё бедро, поглаживая, сжимая.

— Деймен, — выдохнула я, не зная, прошу ли я его остановиться или продолжать.

— Да?

— Я… я не знаю…

— Не знаешь, хочешь ли остановиться? — он усмехнулся. — Или не знаешь, хочешь ли продолжать? Не бойся, моя девочка, я всё решу за тебя. Это моя работа — быть хозяином. А твоя — довериться.

Он поднялся на колени, и его лицо оказалось на одном уровне с моим.

— Это ты потом расскажешь, — он щёлкнул пальцами, и его глаза потемнели, стали почти чёрными. — А сейчас я буду лечиться, и ты мне поможешь. Добровольно или нет — неважно. Важно, что это работает.

Он сделал паузу, и его губы изогнулись в дерзкой, собственнической усмешке.

— Расслабься, малышка. Обещаю, тебе понравится.

Ткань платья расползлась по швам, сползла с плеч, открывая грудь, живот, бёдра, и превратилась в лёгкую серебристую пыль, которая осела на простынях. Я осталась совершенно обнажённой, беззащитной, открытой его жадному взгляду.

В комнате был лёгкий сквозняк, и моя кожа мгновенно покрылась мурашками, соски затвердели, маня его взгляд. Деймен хищно облизнулся, и я, смутившись своей наготы, попыталась прикрыться, хотя понимала, что это глупо — прятаться от того, кто только что раздел меня одним движением пальцев.

— О нет, Солери, — протянул он. — Прятаться от меня? Бесполезно. Ты же знаешь свои обязанности. Отдавать всё, без остатка. И не вздумай мне перечить.

Он замолчал, и его карие глаза неторопливо прошлись по моему лицу, задержались на губах, затем скользнули ниже, к шее, где бился мой пульс.

— Впрочем, — добавил он уже тише, — я не сомневаюсь, что скоро ты сама начнёшь просить. И даже умолять.

Он вновь щёлкнул пальцами, и мои ладони прижались к постели, будто кто-то невидимый держал их силой. Я попыталась вырваться, задергалась в панике, но все попытки оказались бесполезны, запястья намертво прильнули к простыням, и я вся была открыта перед магом, беспомощная, полностью в его власти.

Он смотрел на меня жадным, изучающим взором, скользя глазами по изгибам тела, по груди, по животу, по бёдрам, и я чувствовала этот взгляд кожей, как ласку, как нечто такое, от чего внутри разливался странный, тягучий жар. Потом его руки присоединились к глазам, и он глухо застонал, стоило его ладони сжать мою грудь — сильно, но не больно, как будто он пробовал меня на прочность, изучал, как я реагирую на каждое прикосновение.

— Ты так прекрасна, — выдохнул он. — Будто сама судьба создала тебя для меня.

Он наклонился ниже, и его губы накрыли мои в жарком, требовательном поцелуе, а когда он оторвался, прошептал:

— Не переживай, Солери. Я не буду спешить. Ты как сладкий нектар — тебе нужно настояться, раскрыть свой истинный аромат.

Он смолк, и его губы изогнулись в опасной, многообещающей усмешке.

— А я умею ждать. Столько лет практики, знаешь ли.

Он впился жадным поцелуем мне в шею, терзая кожу зубами почти до боли, но эта боль оказалась на удивление приятной и отдавалась сладкой истомой внизу живота, заставляя выгибаться навстречу. Затем он спустился ниже, очертил языком сосок по кругу, лизнул, вобрал в рот, посасывая, покусывая. Я застонала, не в силах сдержаться, и Деймен усмехнулся, чувствуя этот стон губами.

— А вот это, — прошептал он, с таким откровенным, звериным удовольствием, что я вспыхнула до корней волос, — это самое лучшее лекарство. Знаешь, я начинаю жалеть, что не додумался до этого раньше. Сколько времени потеряно, маленький свет. Сколько ночей я зря мучился.

Он укусил сосок, не сильно, но достаточно чувствительно, чтобы я вскрикнула, а потом опустился ниже, раскрывая мои бёдра шире, открывая себе доступ к самому сокровенному, к тому, что я никогда не показывала ни одному мужчине. Сладкая истома вмиг растворилась, и я вновь задергалась в ужасе.

— Деймен, — выдохнула я, дрожащим голосом. — Что вы собираетесь делать?

Он поднял голову и пристально посмотрел мне прямо в глаза.

— А ты как думаешь? — его голос стал ниже, почти мурлыкающим. — Я же сказал — лечиться. А это, — он провёл пальцем по внутренней стороне моего бедра, и я вздрогнула, — самый приятный способ, который я нашёл за последние двести лет.

Он опустился к моему лону и жадно втянул воздух, закрыв глаза, как дегустатор, пробующий дорогой нектар.

— Пахнешь изумительно, — его голос стал еще ниже, почти хриплым от желания, и я почувствовала, как его дыхание обжигает мою кожу. — Зачем ты сводишь меня с ума, Солери? Зачем пахнешь так, что я готов забыть обо всём — о проклятии, о боли, о мести?

Он открыл глаза и посмотрел на меня снизу вверх, и в этом взгляде было столько голода, что мне вдруг стало страшно.

— Ты даже не представляешь, что со мной делаешь.

Не дав мне опомниться, он лизнул меня — прямо там, медленно, чувственно, с таким наслаждением, будто это было самое вкусное, что он пробовал за последние двести лет. Я невольно выгнулась, ошеломлённая неведомыми прежде ощущениями.

Деймен не дал мне времени прийти в себя. Он вдруг превратился в дикого, жадного и голодного зверя. Его язык двигался быстро, глубоко, и я не сдерживала криков, которые вырывались вместе со стонами и мольбами о пощаде.

Но он не слушал. Он продолжал своё дело — настойчиво, умело, доводя меня до грани, за которой я ещё никогда не была.

Я не сразу поняла, что происходит, только чувствовала, как с каждым его поцелуем, с каждым движением языка, с каждым прикосновением губ к моему телу, моя сила утекает, невидимыми нитями вплетаясь в его кожу, в его мышцы, в его древнюю, измученную плоть. Я отдавала себя неосознанно просто потому, что моя магия откликалась на его боль быстрее, чем мой разум успевал испугаться.

Светлая, живая и тёплая энергия выливалась из меня рекой, заполняя его, исцеляя, заживляя, а я даже не пыталась остановить этот поток — потому что не могла, потому что его боль была слишком огромной, а моё сердце слишком слабым, чтобы закрыться от неё.

— Деймен, — выдохнула я, чувствуя, как внутри меня что-то натягивается, как пружина, готовая разорваться. — Деймен, я… я не могу…

— Можешь, — прорычал он, не поднимая головы, и его голос вибрировал где-то глубоко во мне, отдаваясь сладкой дрожью. — Кончи для меня, моя девочка. Я хочу почувствовать, как ты кончаешь. Хочу знать, что это мои губы, мой язык, мои руки заставили тебя кричать.

Мир ярко и оглушительно взорвался. Моё тело выгнулось дугой, и я закричала, чувствуя, как волна наслаждения накрывает меня с головой, как тело содрогается в судорогах, как он продолжает ласкать меня языком, вылизывая каждую каплю моего сока.

— Вот так, — услышала я его голос сквозь пелену. — Умница, малышка. Как же давно я не слышал таких звуков.

Он поднялся надо мной, и я увидела его возбуждённое, влажное лицо, с блестящими от моей влаги губами и потемневшими, почти чёрными глазами, в которых горел ненасытный, дикий огонь.

— Спасибо за лечение, — прошептал он. В его голосе впервые прозвучало нечто большее, чем насмешка, будто он действительно был благодарен. — Ты даже не представляешь, насколько это эффективнее любых зелий, ритуалов и заклинаний.

Его лицо начало расплываться. Мягкая, как бархат, тьма подступила с краёв, и я почувствовала, как сознание покидает меня, как тело становится лёгким, почти невесомым, а его голос доносится уже издалека — нежный, почти ласковый, такой, каким я не слышала его никогда.

— Отдыхай, маленький свет, — донёсся до меня его шёпот. — Ты заслужила отдых. А завтра… завтра мы продолжим.

Он замолчал, и я услышала его тихий, грудной смех.

— Знаешь, я даже начинаю радоваться, что ты сбежала из своего королевства. Если бы не это, я бы так и мучился в одиночестве.

А потом, только темнота, в которой можно было спрятаться от всего — от страха, от стыда, от его карих глаз, которые видели меня насквозь. И от его губ, которые всё ещё шептали что-то, чего я уже не слышала.

* * *

Я проснулась рано утром, но рядом никого не было, и первое, что я почувствовала — непривычную, щемящую пустоту в груди, где ещё вчера лежала его рука.

Комната была залита синеватым, призрачным светом, и в этом свете я увидела, что Деймен ушёл, оставив после себя только сбитое одеяло и глубокую вмятину на подушке. Я помнила всё — его губы на своей шее, его руки на своих бёдрах, его язык, который делал со мной такое, о чём я не читала ни в одной книге, и от этих воспоминаний моё лицо залилось краской стыда, а где-то глубоко внутри, там, где я не хотела признаваться даже самой себе, проснулось тягучее, горячее чувство, которое заставляло моё сердце биться быстрее.

Я попыталась сесть, но голова закружилась, а тело оказалось ватным и непослушным — слишком лёгким и слишком тяжёлым одновременно, как будто меня выжали, как лимон, и забыли наполнить заново. Я вспомнила, как отдавала ему свою силу, как магия текла из меня рекой, и поняла, что это была не метафора — я действительно опустела, и теперь мне предстояло наполняться заново, неизвестно сколько времени.

На тумбочке стоял поднос с едой — горячая похлёбка, густая и наваристая, свежий хлеб с хрустящей корочкой, кувшин с молоком и даже маленькая плошка с мёдом. Рядом с подносом лежала короткая записка, всего несколько слов, выведенных резким, небрежным почерком: «Ешь и восстанавливай силы».

Я прочитала эту записку трижды, и каждый раз моё сердце пропускало удар, потому что в этих грубых, приказных словах мне вдруг почудилась забота, такая же грубая и приказная, как сам Деймен, но всё же забота. Он мог бы просто молчать, мог бы оставить меня голодной, но он распорядился, чтобы меня накормили, и даже добавил мёд, которого я не просила.

Я отставила записку в сторону и принялась за еду, чувствуя, как тёплая похлёбка разливается по желудку, прогоняя слабость и головокружение, и думала о том, что этот необычный, жуткий человек, который вчера довёл меня до крика своими ласками, сегодня заботится обо мне, как о драгоценной вещи, которую нужно беречь и лелеять.

От этой мысли мне стало одновременно стыдно и почему-то приятно, и я не знала, что с этим делать.

Когда я закончила с завтраком и почувствовала, что силы понемногу возвращаются ко мне, Эли бесшумно вошла в комнату, неся на руках стопку одежды — тёплое шерстяное платье цвета воронова крыла, такие же плотные чулки, которые должны были защитить мои ноги от холода замка, и даже накидку из мягкого меха, который приятно холодил пальцы, когда я провела по нему рукой. Я с удивлением рассматривала эти вещи, потому что они были слишком хороши для пленницы, и всё же они лежали передо мной, пахнущие почему-то деревом и тонким ароматом парфюма, который был мне очень хорошо знаком — это был аромат Деймена.

Эли, заметив моё замешательство, взяла накидку и показала жестами — сначала на неё, потом на дверь, потом на солнце, которое редко заглядывало в этот замок, — что хозяин велел мне гулять каждый день, потому что свежий воздух полезен для восстановления и нечего сидеть взаперти, как в тюрьме. Я не знала, что поразило меня больше, то, что он вообще об этом подумал, или то, что он счёл нужным отдать такой приказ, но от этих заботливых, пусть и отданных через служанку, распоряжений, у меня потеплело внутри.

Я оделась, чувствуя, как шерсть приятно согревает тело, укуталась в меховую накидку и вышла за пределы комнаты, в которой провела последние дни, решив исследовать замок дальше. Я не знала, куда идти, но Эли повела меня за собой, вниз по узкой винтовой лестнице, через длинный коридор с высокими стрельчатыми окнами, за которыми серело хмурое небо Шиммерита, и наконец толкнула тяжёлую дубовую дверь, которая вела во внутренний двор.

Холодный ветер ударил в лицо, и я на мгновение зажмурилась, но, когда открыла глаза, поняла, что стою в самом мрачном, самом запущенном и самом прекрасном саду, который я когда-либо видела. Высокие чёрные деревья тянулись к небу, их ветви переплетались, создавая причудливый кружевной свод; старые каменные статуи, увитые плющом, застыли в загадочных позах; дорожки, когда-то аккуратно выложенные камнем, теперь заросли мхом и сорной травой. Но в центре этого запустения цвели розы — крупные, бархатные, бордовые, почти чёрные в сумраке, и их тяжёлый, сладкий аромат смешивался с запахом сырой земли и увядшей листвы.

Я сделала шаг вперёд, чувствуя, как камни хрустят под ногами, и думала о том, что этот сад похож на самого Деймена — мрачный, колючий, но если присмотреться, в нём можно найти красоту, которую он, кажется, давно забыл.

Я медленно пошла по заросшей дорожке, рассматривала сад, который окружал замок со всех сторон — мрачный, запущенный, но в то же время какой-то притягательный. Я с трудом различала, куда ступать, чтобы не споткнуться о выпирающие корни.

А в центре этого запустения, словно насмехаясь над общей картиной упадка, цвела клумба с красными розами. Они были прекрасны — их лепестки переливались в тусклом свете, как драгоценные камни. Но стоило мне протянуть руку, чтобы коснуться одного из цветов, как я заметила длинные, острые шипы. Они торчали из стеблей, как иглы дикобраза, готовые защищать свою красоту от любого, кто посмеет приблизиться.

— Не трогайте их, — раздался тихий голос откуда-то слева, и я обернулась.

Мила стояла на коленях у клумбы, держа в одной руке корзину, а в другой, маленькие садовые ножницы, и её пальцы были защищены толстыми кожаными перчатками, чтобы шипы не поранили кожу. Она смотрела на меня с той же настороженностью, что и в первый раз, но в её глазах уже не было страха, только тихая, покорная печаль.

— Это ваши розы? — спросила я, отступая на шаг и пряча руки под накидку.

— Мои, — ответила Мила, с гордостью в голосе, будто она говорила не о цветах, а о чём-то очень личном, что нельзя было доверить никому другому. — Я посадила их несколько лет назад, когда поняла, что останусь здесь навсегда. Хотелось хоть что-то красивое в этом мраке, понимаете?

Она отрезала ещё один бутон, аккуратно положила его в корзину и посмотрела на меня, ожидая ответа.

— Понимаю, — кивнула я, хотя на самом деле не была до конца уверена. — А что вы с ними делаете?

— Розовую воду делаю, — Мила улыбнулась — впервые за всё время, и от этой улыбки её лицо стало красивым. — И варенье. Хозяин любит, хотя никогда не признаётся. Я кладу баночку на его стол, а на следующий день она пустая, и он говорит, что это Мраки сожрали.

Я невольно улыбнулась в ответ, представив Деймена, который тайком уплетает розовое варенье и сваливает вину на бестелесных стражей.

— А вы его не боитесь? — спросила я, сама не зная, зачем задаю этот вопрос.

— Кого? Хозяина? — Мила пожала плечами, и её лицо снова стало серьёзным. — Боюсь. Но не так, как боялась своих прошлых хозяев. Деймен… он другой. Он может быть жестоким, но он никогда не бьёт просто так. И он не даст в обиду того, кто живёт под его крышей. — она замолчала, покосилась на замок, на его чёрные башни, и добавила тише: — Здесь, по крайней мере, я знаю, чего ожидать. А там, снаружи… там хуже.

— Почему вы не уйдёте? — я задала вопрос, который мучил меня с того самого момента, как я узнала, что в замке живут не только Мраки. — Если вы не рабыня, если вас не держат силой…

— А куда мне идти? — Мила посмотрела на меня с такой тоской, что у меня сжалось сердце. — У меня нет дома, нет семьи, нет даже имени, которое не было бы проклято. Здесь у меня есть комната, есть работа, есть хоть какая-то защита. И розы, — она провела пальцем по бархатному лепестку, осторожно, чтобы не уколоться о шип. — Здесь я могу сажать цветы. А там меня убьют. Или хуже — сделают вещью.

Она замолчала, и я не знала, что сказать, потому что её боль была такой же огромной, как и моя, только другой — не от предательства, а от безысходности.

— Простите, — прошептала я наконец. — Я не хотела…

— Ничего, — Мила выпрямилась, поправила передник и снова улыбнулась — уже спокойнее, без той надрывной тоски. — Вы просто не знаете, но привыкнете. Все привыкают. Даже розы к этому мраку привыкли. Смотрите, какие красивые.

Она протянула мне один бутон, самый крупный, самый тёмный, почти чёрный, и я взяла его, чувствуя, как острые шипы царапают ладонь, но не решаясь выпустить цветок из рук.

— Спасибо, — выдохнула я.

Она улыбнулась, и в её улыбке было столько тепла, что я вдруг поняла — эти люди, изгнанники, беглецы, те, кому некуда идти, они не просто служат Деймену, они его семья. Странная, пугающая, но всё же семья.

Я хотела спросить Милу ещё — о розах, о замке, о самом Деймене, — но в этот момент за моей спиной раздался тяжёлый, хриплый кашель, и, обернувшись, я увидела Ярвена, который шёл по дорожке, опираясь на свою клюку, и его хромота сегодня казалась особенно заметной.

— Помоги-ка лучше с корзиной, — проворчал он, обращаясь к Миле, и та послушно поднялась с колен, отряхивая передник. — А ты, девонька, — он перевёл взгляд на меня, и его глаза цвета старого янтаря блеснули в сумраке, — не стой столбом. Иди сюда, поможешь старику дойти до скамейки.

Я подчинилась, потому что отказать ему было невозможно, в его ворчливом голосе чувствовалась такая же властность, как у Деймена, только совсем другая, более человеческая, более усталая.

Мы уселись на старую каменную скамью, увитую плющом, и я почувствовала, как холодный камень пробирается сквозь ткань платья, заставляя меня ёжиться. Ярвен достал из кармана тряпицу, вытер лицо и долго смотрел на замок — на его чёрные башни, на высокие стены, на узкие окна, которые напоминали бойницы.

— Знаешь, откуда здесь взялась эта твердыня? — спросил он наконец, не глядя на меня.

— Нет, — честно ответила я. — Но мне интересно.

— Деймен построил её сам, — в его голосе прозвучала непонятная гордость, которую я не ожидала услышать от человека, который так ворчливо относился к хозяину замка. — Магией и силой. После того, как его изгнали, он пришёл в это место и решил, что больше никогда не будет зависеть от чьей-то милости. Он хотел создать крепость, которая станет его домом, его тюрьмой, его убежищем — всё в одном.

Я замолчала, переваривая услышанное, и смотрела на чёрные стены, которые возвышались над садом, как стражи, несущие вечную вахту.

— Он не всегда был таким, — добавил Ярвен тише, а его голос дрогнул. — Я помню его молодым, каким он пришёл сюда впервые. Он был другим, живым, горячим, он умел смеяться, умел верить, умел любить. А потом… — старик махнул рукой, будто отгонял муху, — потом пришла боль, пришло одиночество, пришла ненависть, и она съела всё, что было в нём хорошего.

Он замолчал, и я не знала, что сказать.

— А вы? — спросила я наконец. — Почему вы остались? Он держит вас силой?

— Мраки не пускают, — усмехнулся Ярвен, с такой горечью, что у меня сжалось сердце. — Но это не главное. Мы все здесь изгои, девонька. Нам некуда идти, и здесь, по крайней мере, нас не убивают. Деймен приютил нас, дал кров, дал работу, дал защиту. Он не чудовище, — старик посмотрел мне прямо в глаза, и я увидела, как в его взгляде мелькнуло что-то похожее на мольбу. — Он просто человек, который видел слишком много боли. И не умеет просить о помощи.

Старик отвернулся, уставился на розы, и я поняла, что больше ничего от него не добьюсь — по крайней мере, сегодня. Но внутри меня что-то перевернулось, и образ Деймена, который я носила в своей голове — жестокого, насмешливого, опасного, — вдруг дополнился новыми чертами, новыми оттенками, новыми вопросами, на которые у меня пока не было ответов.

Вечером, когда синеватый, призрачный свет свечей сменился темнотой, в которой угадывались только силуэты, Деймен пришёл, как всегда, без предупреждения, но в его походке не было той ленивой, расслабленной грации, которая обычно заставляла моё сердце биться чаще, а скорее чувствовалась какая-то странная, непривычная задумчивость, будто он о чём-то напряжённо размышлял.

Я сидела на кровати, прижимая колени к груди, и смотрела на него, и вдруг заметила кое-что — рубцы на его скулах и шее, которые ещё вчера были такими яркими, такими страшными, сегодня побледнели, стали менее заметными, и чёрные вены, пульсировавшие под кожей, теперь вздувались не так сильно, не так часто, будто их хозяин наконец-то получил то, чего ждал двести лет.

— Вы выглядите лучше, — вырвалось у меня прежде, чем я успела подумать, и я тут же прикусила язык, потому что не знала, как он отреагирует на мою заботу.

Деймен замер, и на мгновение мне показалось, что сейчас он разозлится, прикажет молчать и не лезть не в своё дело.

— Лучше? — переспросил он, с насмешливым удивлением. — Ты находишь? А я думал, что выгляжу так же отвратительно, как и всегда.

— Нет, — я покачала головой, чувствуя, как щёки заливает румянец. — Рубцы побледнели. И вены не так заметны.

Он усмехнулся — не зло, а как-то смущённо, почти по-мальчишески.

— Твоя работа, мой маленький свет, — в его голосе впервые слышалась странная, почти растерянная благодарность. — Не расслабляйся, я ещё не до конца исцелился.

— А вы думаете, это возможно? — спросила я осторожно. — Полное исцеление?

— Не знаю, — он пожал плечами, и в этом жесте было столько усталой, вековой безнадёжности, что у меня сжалось сердце. — Но твоё лечение — это единственное, что дало хоть какой-то результат за двести лет. Так что не вздумай умирать, или болеть, поняла?

Он сел рядом со мной на кровать, и я почувствовала тепло его тела, такое сильное, такое приятное, что мне захотелось прижаться к нему, спрятаться от всего мира в его объятиях. Я заметила, что он выглядит менее уставшим — тени под глазами стали светлее, взгляд не такой тяжёлый, и даже его дыхание, которое всегда было сбитым, хриплым, теперь казалось почти спокойным.

— Вы похоже восстанавливаетесь, — тихо сказала я.

— Возможно, — его карие глаза блеснули в полумраке. — Или это ты просто привыкла к моему лицу.

— Я не привыкла, — возразила я, твёрже, чем я ожидала. — Я просто вижу то, что есть. Вы становитесь здоровее. И это не может не радовать.

— Радовать? — он снова усмехнулся. — С каких пор тебя радует моё здоровье, маленький свет? Ты же моя пленница. Тебе должно быть всё равно.

— Мне не всё равно, — я посмотрела ему прямо в глаза, и в этот момент во мне проснулось то самое глупое упрямство, которое вечно втягивало меня в неприятности. — Я целительница. Я не могу оставаться равнодушной к чужой боли. Даже если эта боль принадлежит моему тюремщику.

Он замолчал, и его карие глаза скользнули по моему лицу, по губам, по шее, и я почувствовала, как по коже бегут мурашки. Мне хотелось, чтобы он прикоснулся ко мне, но Деймен почему-то не спешил.

— Опасная слабость, — ответил он наконец. — Для целительницы.

— Знаю, — вздохнула я. — Но я не умею иначе.

Он долго молчал, глядя куда-то в темноту, а потом его рука легла на мою, и его длинные пальцы сжали мои, не больно, а как-то бережно, почти ласково.

— Тогда не меняйся, — прошептал он серьёзно. — Это единственное, что я готов принять.

Он усмехнулся, с необъяснимой, почти горькой самоиронией, и у меня сжалось сердце. Я хотела сказать что-то ободряющее, но не нашла слов, и мы сидели рядом, глядя в темноту.

Я чувствовала себя слабой, слишком слабой, как будто после всего, что случилось сегодня, моё тело требовало отдыха, а разум требовал тишины, но вместе с этой слабостью во мне жило необъяснимое удовлетворение, которое я не могла объяснить словами. Я думала о розах, о Миле, о Ярвене, о словах старого камердинера, который назвал Деймена человеком, видевшим слишком много боли, и вдруг поняла, что моя жизнь здесь, в этом мрачном, проклятом замке, обретает смысл, которого у неё не было даже в королевском дворце.

Я больше не была просто пленницей, которую держат взаперти и используют для лечения, — я была лекарством, и это лекарство работало, я видела это по его лицу, по его шрамам, по его глазам, которые становились светлее с каждым днём, и от этого осознания внутри меня разливалось такое тепло, которое не могли прогнать ни холодные камни, ни промозглый ветер Шиммерита.

Я подошла к окну, отодвинула тяжёлую портьеру и посмотрела на луну, которая висела низко над горизонтом, заливая сад серебристым, призрачным светом, и думала о том, что мир не чёрно-белый, каким я видела его раньше, в своей наивной, глупой вере в справедливость и всеобщую любовь. Я думала о Морвен, которая предала меня из зависти, о принце, который отказался от меня из трусости, и о Деймене, которого никто не предавал — его просто выбросили, как ненужную вещь, когда он перестал быть полезным.

И я вдруг поняла, что Деймен, не чудовище.

По крайней мере, не только чудовище.

Он был сломленным человеком, который забыл, что такое тепло, и сейчас учился этому заново, через меня, через мои руки, через моё тело, через мою магию, которая текла из меня рекой, заполняя его пустоту.

Я смотрела на луну, и мне не было страшно.

Мне было любопытно.