Меня привели в комнату и заперли дверь. Я услышала, как засов тяжело лязгнул, и поняла, что обратного пути нет.

Я рухнула на пол прямо у порога, потому что ноги больше не держали меня, и просидела так, наверное, с час — трясясь, обхватив колени руками и пытаясь понять, что только что произошло. Холодный камень больно впивался в голые ступни, изрезанные острыми ветками и камнями леса, и каждый вдох отдавался пульсирующей болью в пятках. Моя ночная рубашка превратилась в грязные лохмотья, на бёдрах и плечах темнели синяки от падений, а на руках царапины, которые саднили при каждом движении. В голове всё ещё звучал его голос: «Ты останешься здесь».

Комната оказалась небольшой, но странно уютной, по крайней мере, по сравнению с темницами Элдоры. Каменные стены покрывали старые, выцветшие, но еще различимые гобелены с изображениями лесов и зверей. В углу стояла массивная кровать под балдахином — тяжёлый и пыльный бархат цвета воронова крыла, но на вид тёплый, и подушки на ней взбиты так, будто здесь ждали важного гостя. У окна дубовый стол и табурет, на столе горела свеча в медном подсвечнике, отбрасывая пляшущие тени на потолок.

И окно. Маленькое, зарешечённое, но окно. Сквозь него пробивался тусклый серебристый свет. Луна всё же нашла способ заглянуть в эту проклятую твердыню, и этот робкий лунный лучик показался мне самым прекрасным зрелищем за весь долгий, страшный день.

Я подползла к кровати, стащила с неё тяжёлое одеяло и укуталась, как в кокон, спрятавшись от всего мира — от этого замка, от этого леса, от его карих глаз, которые смотрели на меня с такой странной, пугающей нежностью. Зубы стучали, не столько от холода, сколько от страха.

«Ты моя», — сказал он. А потом: «Ты не умрёшь». Что это значит? Он оставит меня здесь навсегда? В сказках про Шиммерит говорили, что древний маг питается душами, но я не чувствовала, чтобы мою душу высасывали. Пока нет. Вместо этого я чувствовала странное тепло там, где он коснулся моей щеки.

Я не заметила, как заснула, от изнеможения, от слёз, от всего сразу, уронив голову на подушку.

Разбудил меня осторожный, едва слышный скрип двери — в этой мёртвой тишине замка любой звук казался оглушительным.

Я вскочила, прижимая одеяло к груди, как щит, готовая к новым Мракам, к новым угрозам, к нему самому. Но на пороге стояла девушка, с бледным лицом и тёмными волосами, стянутыми в тугой узел. На ней было простое серое платье, передник и белый чепец, аккуратно завязанный под подбородком. Служанка, живая служанка, не Мраки.

Она молча вошла, поставила на стол поднос с едой — горячий суп, хлеб, кувшин с водой, — а следом внесла деревянную лохань, из которой поднимался пар, и чистые тряпицы, сложенные стопкой. Запах травяного отвара ударил в нос, и я узнала ромашку и календулу — они заживляют раны и снимают воспаление.

Девушка повернулась ко мне, и я увидела её усталые глаза, с тёмными кругами под ними, как у человека, который давно забыл, что такое спокойный сон. В них читалась тихая, покорная печаль, но не было злобы.

Она сделала жест — сначала показала на лохань, потом на мои босые ноги, потом прижала ладонь к груди и слегка поклонилась, как бы говоря: «Я принесла тебе это, позволь помочь».

— Ты… ты не можешь говорить? — догадалась я, и сердце моё сжалось от нехорошего предчувствия.

Она кивнула, и в её глазах мелькнуло что-то похожее на стыд, будто она извинялась за то, что не может ответить мне. Затем она открыла рот, и я увидела. Внутри, на месте языка, был только тёмный обрубок, грубо заживший, с рубцами, которые давно превратились в бледную, блестящую ткань. Кто-то вырезал его очень давно, но шрам не стал от этого менее страшным.

У меня перехватило дыхание, и я на секунду закрыла глаза, потому что смотреть на это было невыносимо. Я лечила людей, я видела разные раны, но такое… такое я видела впервые.

— Кто… — мой голос сорвался, и я сглотнула, чтобы продолжить. — Кто это сделал с тобой? Хозяин замка?

Она покачала головой, и её лицо стало ещё бледнее. Потом приложила палец к губам — знак молчания, который не требовал перевода, — и жестом показала, чтобы я садилась.

Я опустилась на край кровати, и девушка опустилась передо мной на колени, осторожно взяла мою ногу в свои руки. Я поморщилась, когда её пальцы коснулись израненной ступни, но она двигалась так бережно, будто боялась причинить лишнюю боль. Она опустила мои ноги в тёплую воду с травами, и я почувствовала, как усталость понемногу отпускает мышцы, как расслабляются сухожилия, как тепло поднимается всё выше, прогоняя ледяной озноб.

Она промывала ссадины, заживляла их травами, перевязывала чистыми тряпицами, и я смотрела на её сосредоточенное лицо и думала о том, сколько боли она, наверное, видела за свою жизнь, если научилась так ловко заботиться о других.

Когда она закончила, я прошептала:

— Спасибо тебе.

Служанка подняла взгляд и мягко улыбнулась, с таким теплом, что у меня защипало в глазах.

Она поднялась с колен, жестом показала на еду — «ешь, тебе нужно восстановить силы» — и быстро вышла, притворив за собой дверь. Я слышала, как снаружи задвинули засов, но теперь этот звук не показался мне таким страшным.

Я осталась одна.

Еда на подносе была простой, но пахло всё так аппетитно, что у меня заурчало в животе. Я съела всё, даже не чувствуя вкуса, потому что голод оказался сильнее отвращения, сильнее страха, сильнее всего на свете. Я пила воду большими глотками и чувствовала, как ко мне понемногу возвращаются силы.

Когда я насытилась, то осмелела настолько, чтобы исследовать комнату. Но ничего интересного я не нашла, только гобелены на стенах, массивную кровать, дубовый стол и табурет. Дверь была заперта, я проверила. Окно оказалось узким, с толстыми прутьями решётки — даже ребёнок не пролез бы, не то что взрослая девушка.

Я подошла к двери и прижалась ухом к холодному дереву, стараясь дышать как можно тише.

Тишина.

Я постучала, сначала осторожно, потом громче. Никто не ответил.

Тогда я набрала в грудь воздуха и крикнула, вкладывая в голос всю ту злость, которая копилась во мне с той минуты, как стражники ворвались в мою комнату:

— Эй! Есть тут кто-нибудь?!

Тишина, только моё дыхание и стук сердца.

Я заколотила кулаками в дерево, не чувствуя боли, потому что обида оказалась сильнее.

— Откройте! Я не преступница! Вы не имеете права держать меня здесь!

С той стороны послышался шорох, кто-то стоял за дверью, я была в этом уверена, а потом снова стало тихо. Меня игнорировали.

Я отошла от двери, села на край кровати и снова заплакала, тихими, злыми слезами, которые душили меня, но не приносили облегчения. Я не хотела здесь оставаться. Я хотела домой. К Мире, которая каждое утро заплетала мне косы, к моим травам, к моей лечебнице, где я чувствовала себя нужной.

Но дома меня ждала казнь.

Я уткнулась лицом в подушку и прорыдала, наверное, ещё час, всхлипывая, закусывая губу, чтобы не закричать от бессилия. А когда слёзы кончились, я почувствовала странное, почти пугающее спокойствие. Словно внутри меня что-то сломалось, но на месте сломанного выросло что-то новое — жёсткое, колючее, но живучее.

Отчаяние прошло. Осталась только злость. Холодная, тихая, как пламя свечи, которая горит ровно, но может сжечь дотла, если поднести слишком близко.

«Я не умру здесь, — сказала я себе, глядя в потолок, на котором плясали тени от свечи. — Я не умру вообще. Я выберусь, и докажу, что не убивала. Докажу им всем».

Это была глупая, наивная мысль, особенно здесь, в этом проклятом лесу, в замке древнего мага, который называл меня «маленьким светом» и обещал, что я заплачу за свою жизнь. Но она помогла мне уснуть.

Я свернулась калачиком на огромной кровати, укрылась одеялом с головой и провалилась в темноту, где не было ни стражников, ни принца, ни его карих глаз.

И мне приснилось впервые за много дней что-то хорошее.

Солнце, луг, и жизнь, в которой не было страха.

* * *

Я не знаю, сколько проспала — час, два или всю ночь, — но проснулась от того, что кто-то гладил мои волосы.

Сначала я подумала, что мне снится тёплый, нежный сон, в котором мама гладит меня по голове, хотя мама умерла, когда я была совсем маленькой. Но прикосновение было слишком реальным, слишком ощутимым. Чьи-то пальцы медленно перебирали мои спутанные пряди, от корней до самых кончиков, и от этого по моей спине бежали мурашки, а дыхание перехватывало.

Я резко открыла глаза.

Тёмный маг сидел на краю кровати.

Я не слышала, как он вошёл, не ощущала его приближения, он просто оказался здесь, рядом, и его карие глаза смотрели на меня с ленивым, почти скучающим любопытством. Длинные чёрные волосы падали на плечи, в синеватом свете утра они казались почти синими. На нём была та же чёрная туника, что и вчера, только без плаща, и рукава были закатаны до локтей, открывая предплечья с пульсирующими чёрными венами.

Я замерла, не смея пошевелиться. Его пальцы всё ещё лежали на моих волосах, и я чувствовала их тяжесть, их тепло, их чужеродность.

— Ты спишь слишком крепко для пленницы, — промолвил он тихо. — Я вошёл, сел рядом, а ты даже не проснулась. Совсем не боишься?

— Боюсь, — мой голос прозвучал хрипло после сна. — Просто я очень устала.

Он усмехнулся и убрал руку, а я почувствовала странную пустоту на том месте, где только что были его пальцы.

— Вставай, маленький свет, — насмешливо приказал он, поднимаясь с кровати, и я увидела его в полный рост — высокий, широкоплечий, жилистый, он возвышался надо мной, как скала, и от него исходил запах древней магии и чего-то горького, пряного, чужого.

Я не шевельнулась. Во мне вдруг проснулось глупое упрямство, которое всегда раздражало мою мать. Я не знала, откуда оно взялось, но я не могла просто подчиниться, не могла встать по первому приказу, как дрессированная собачка.

— Кто вы такой? — спросила я, глядя ему прямо в глаза, хотя сердце колотилось от страха. — Где я? Почему вы держите меня взаперти?

Он склонил голову к плечу, пристально рассматривая меня, как диковинную букашку, которая вдруг проявила характер. Его карие глаза скользнули по моему лицу, по спутанным волосам, по тонкой ткани ночной рубашки, которая сбилась во сне и оголяла плечо, и я почувствовала, как щёки заливает румянец.

— Ты в моём замке, — его голос стал ниже, почти мурлыкающим, — я здесь хозяин, а ты — моя пленница. Этого достаточно.

— Недостаточно, — я сжала край одеяла побелевшими пальцами, потому что больше нечем было прикрыться. — Я целительница, а не преступница. У меня нет врагов. Я никому не причинила зла. Почему вы не хотите меня отпустить?

— Отпустить? Куда? В Элдору, где тебя ждёт казнь? В лес, где тебя сожрут твари Шиммерита? — он стоял в шаге от меня, наклонился ближе, и я почувствовала его горячее, почти обжигающее дыхание на своём лице. — Ты никуда не пойдёшь, мой маленький свет, — прошептал он, и в его голосе зазвучала та странная, пугающая нежность, от которой у меня перехватывало дыхание. — Ты останешься здесь.

Тёмный маг шагнул ко мне так резко, что я не успела даже вздохнуть, и в следующее мгновение его сильные пальцы сомкнулись на моём запястье. Он притянул меня к себе, и почти упала к нему на грудь в его объятия.

— Мне плевать, кто ты и что сделала. Мраки привели тебя, а значит, ты нужна мне.

— Для чего? — выдохнула я, мой голос прозвучал хрипло, потому что его пальцы всё ещё сжимали моё запястье, а его лицо было так близко, что я видела каждую чёрную ресницу, каждый тонкий рубец на его скулах.

Он не ответил. Вместо этого он медленно, будто нехотя отпустил меня, провёл пальцами по моей руке, от запястья до локтя, и я почувствовала, как по коже бегут мурашки, как где-то глубоко внутри меня отзывается это прикосновение горячей, тягучей волной.

Маг выпрямился, отошёл на шаг и вдруг, без всякого предупреждения, скинул свою чёрную тунику.

Я замерла.

Его торс… я не знала, как описать то, что увидела. Широкие плечи, узкие бёдра, мышцы, которые перекатывались под кожей при каждом движении. Он был красив той дикой, опасной красотой, от которой невозможно оторвать взгляд. Но красота эта была искалечена. Кожа, стянутая рубцами, местами чёрная, как уголь, местами воспалённая, красная, с желтоватыми следами старой сукровицы. Чёрные вены вздувались и пульсировали, словно под кожей бились живые змеи, и я невольно проследила, как они тянутся от груди к шее, от шеи к вискам, опутывая его, как паутина.

— Нравится? — спросил он с ленивой, горькой усмешкой, и его карие глаза блеснули в синеватом свете. — Это плата за спасение вашего королевства.

Он сделал шаг ко мне, но на этот раз я не отступила, не смогла, потому что его тело, его запах, его присутствие завораживали меня, парализовали волю.

— Ты целительница, — его голос стал ниже, почти шёпотом. — Я чувствую твой дар. Он слабый, но он есть. — маг протянул руку и кончиками пальцев коснулся моего лица, скулы, подбородка, губ. — Ты можешь облегчить мою боль.

Его прикосновение было обжигающе горячим, и я вздрогнула, но не отшатнулась. Не смела.

— Что… что с вами случилось? — прошептала я.

— Я спас королевство, — он убрал руку, и его глаза потемнели, стали почти чёрными. — А они назвали меня чудовищем. Изгнали, и забыли. — он усмехнулся, криво и зло. — Теперь ты знаешь достаточно. Лечи.

Он сел на край кровати, и пружины жалобно скрипнули под его весом. Я смотрела на его тело, на шрамы, на вены, на боль, которая пульсировала в каждом ударе его сердца. И во мне боролись два чувства: ужас и странное, почти болезненное любопытство.

А потом включилось то, что было сильнее любого страха, сильнее любой логики, сильнее меня самой — инстинкт целителя. Я не могла видеть чужую боль и оставаться в стороне, не могла смотреть на страдания и не пытаться их облегчить, даже если этот человек только что называл меня своей пленницей. Это было глупо, это было опасно, это могло стоить мне жизни, но я не умела иначе.

Я не думала, не боялась, просто протянула руки и коснулась его груди.

Его кожа была неестественно горячей, пугающе, обжигающе горячей. Мои ладони легли на его плечи, и я почувствовала, как его мышцы напряглись под моими пальцами, как он замер, будто боялся спугнуть меня.

— Смелее, — прошептал он, и в его голосе послышалась странная, почти молящая нотка. — Не бойся, я не укушу.

Я медленно и осторожно провела ладонями по его груди, чувствуя каждый рубец, каждую неровность, каждый вздох, который он делал. Его кожа под моими пальцами становилась то горячее, то холоднее, и я чувствовала, как его тёмная, древняя, опасная магия, откликается на моё прикосновение.

— Как вас зовут? — вырвалось у меня прежде, чем я успела подумать, и тут же прикусила язык, потому что не знала, имею ли я право задавать ему вопросы.

Тёмный маг чуть склонил голову к плечу, и его длинные чёрные волосы скользнули вперёд. Он смотрел на меня внимательно, пристально, изучающе, как смотрят на загадку. Не знаю, что он там увидел в моих глазах — может быть, искреннее любопытство, а может быть, ту глупую наивность, которую я не могла скрыть, сколько бы ни старалась.

Спустя несколько ударов сердца он усмехнулся, по-человечески, почти тепло, и от этой усмешки у меня потеплело внутри.

— Зови меня Деймен, — сказал он почти ласково, как будто он дарил мне не имя, а ключ от чего-то очень важного.

— Деймен, — повторила я, пробуя имя на вкус, и оно показалось мне горьковатым, как кора дуба, но в то же время сильным, как старый корень, который держит землю, даже когда его пытаются вырвать.

Он кивнул, и в его глазах мелькнуло что-то — может быть, одобрение, а может быть, удивление от того, как легко его имя легло на мои губы.

— Скажите мне, если будет больно, — прошептала я, не зная, зачем это говорю.

— Мой маленький свет, — протянул он. — Мне всегда больно, привыкай.

Я закрыла глаза и позволила своему дару течь через руки, в его тело, в его кровь, в его проклятую душу. Я чувствовала, как моя светлая, тёплая магия, встречается с его тьмой, и это столкновение было похоже на поцелуй огня и воды, на взрыв, на рождение новой звезды.

Деймен тихо, сдавленно, застонал, как зверь, который не привык издавать такие звуки, и его руки легли на мою талию, притягивая ближе. Я почувствовала его дыхание на своей шее, его губы там, где бьётся пульс, и мир перестал существовать.

А потом я поняла, что не могу остановиться.

Моя магия текла из меня рекой. Не каплями, как раньше, не тонкой струйкой, а полноводным потоком, и я не знала, как её перекрыть. Я чувствовала каждую клетку его тела, каждую чёрную вену, каждую гниющую рану, и моя светлая сила рвалась туда, заливая тьму, выжигая боль, исцеляя то, что нельзя было исцелить. Это было глупо, опасно, и могло меня убить, но я не могла остановиться, потому что его боль была такой огромной, такой старой и сильной, что моё сердце разрывалось на части.

— Солери, — услышала я его голос глухо, как сквозь воду. — Остановись. Ты отдаёшь слишком много.

Я хотела ответить, что не могу, что я не умею останавливаться, но слова застряли в горле. Мир поплыл перед глазами, теплый свет от свечи и занимающийся синий рассвет из окна, слились в одно мерцающее пятно, его красивое и вместе с тем страшное лицо, с карими глазами, в которых теперь было что-то похожее на ужас, поплыло, расплылось, исчезло.

Я почувствовала, как ноги подкашиваются и слабеют, а в следующее мгновение его руки подхватили меня, так, будто я была котёнком, который свалился с крыши, и его нужно поймать, чтобы не возиться с уборкой.

— Солери, — его голос прорвался сквозь темноту, и в нём слышалось ленивое, почти скучающее удивление. — Ты всегда так безрассудна, или это я на тебя так действую?

Я хотела ответить, что не умею иначе, но слова застряли в горле. Последнее, что я помнила, — его лицо, склонившееся надо мной, карие глаза, в которых читалась досада, и его губы, которые шептали:

— Ну почему вы, целители, всегда такие безбашенные?

А потом, только тьма. Холодная, пустая, спасительна.