Все эти годы я трепетала в вечной ночи и жаждала наступления дня, но позабыла, что свет сам по себе бывает жесток. Иссохнуть на пустынном берегу не сложнее, чем утонуть на глубине. Я стала созданием тьмы, эфемерной тенью, непригодной для пробудившегося мира, залитого светом.

Пронзительный ветер, налетевший с озера Бала, щипал Эффи за нос и щёки, но она всё равно шла, медленно и целеустремлённо. По крайней мере, пока не скрылась с глаз Престона. Дальше она прибавила шагу, натянув шарф на лицо и сунув руки в карманы. До библиотеки было не больше пяти минут ходу, но пока Эффи добралась до блестящих деревянных дверей, холод пробрался, казалось, в самые кости.

Она не понимала, что нашло на Престона. Что пробудило в нём столь резкий, неожиданный страх. Он всегда тревожился, зацикливаясь на плохом, но сейчас всё было иначе. Сильнее, внезапнее. Ужас пронзил его, как серебряный клинок.

Да, Эффи признавала, у него были поводы для беспокойства, просто угроза исходила не от льда. Проходя мимо газетного киоска, она обратила внимание на сегодняшний заголовок: «МАССОВЫЕ СЛУЧАИ ДЕЗЕРТИРСТВА С ФРОНТА ПОДТАЛКИВАЮТ МИНИСТЕРСТВО ОБОРОНЫ К НОВОЙ МОБИЛИЗАЦИИ И ТРЕБУЮТ РАЗВЕИВАНИЯ СЛУХОВ О РАБОТЕ МИРДДИНА».

Чувствуя дурноту, Эффи отвернулась. Она вспомнила тот первый день в Хирайте, когда она обвинила Престона в попытках подорвать боеспособность Ллира, в диверсии. Она зарделась от стыда. Как жестоко – и как заслуженно, – что её саму теперь обвиняют в том же.

Эффи встряхнула головой, чтобы прочистить мысли, и поднялась по изогнутой лестнице библиотеки к кафедре выдачи. За ней обнаружился очень сурового вида библиотекарь, так что Эффи решила бросить вызов этому лабиринту самостоятельно. Она прошла в дверь, прокатилась на крошечном лязгающем лифте и с глубоким вздохом шагнула в полутёмный лабиринт полок.

В отличие от просторных читальных залов с блестящим тёмным деревом и высокими сводчатыми потолками, эта часть библиотеки была намеренно непривлекательна. Во все стороны тянулись полки, узкие ряды освещались лишь слабыми флюоресцентными лампами. Запах пыли и старой кожи царил в закрытом пространстве без окон. Эффи закашлялась, и этот звук вернулся к ней пугающим эхо.

Она медленно прошлась по рядам под жужжание и мерцание ламп. Именно в этом пустом, тихом, полном теней месте ей мог бы явиться Король фейри – шёпотом в затхлом воздухе, проблеском чёрных волос между полок. А она напугалась бы, но это был бы её страх, надёжно запертый в её разуме или между испорченных водой страниц «Ангарад».

А теперь, без Короля фейри, без историй, мир был обширен и непознаваем и не поддавался контролю Эффи. Это пугало и очень утомляло. Наваливалось грудой камней.

Эффи хотелось вернуться в кровать, поспать, надёжно спрятавшись в объятиях Престона, но она всё бродила по рядам, пока не нашла то, зачем пришла. Работы Ардора занимали целый шкаф – дюжины книг, новых и старых. Она вытащила первую, переиздание избранных стихотворений, за исключением его magnum opus, «Каменного сада». Заметка в начале гласила, что «Сад» слишком длинный для помещения в эту книгу, поэтому издан отдельно во втором томе. Кто-то – возможно, другой первокурсник – уже взял этот том «Сада».

Эффи подтянула ленту на волосах, чтобы не лезли в лицо, опустилась на пол и открыла книгу на коленях.

«Избранные стихотворения Лоренса Ардора, лорда Лэндевальского (часть I)»

Книга открывалась коротким предисловием от учёного по имени Фрэнсис Рокфлауэр.

«Знаменитый Лоренс Ардор, будущий лорд Лэндевальский, родился под именем Родри Морвент II в скромной семье из Маршси. Его отец был приходским священником, горячим сторонником образования, как религиозного, так светского. Родри Морвент-старший по своим церковным каналам обеспечил сыну место в Локсли – частной школе, где в то время обучались лишь дети из северных благородных семей.

Можно подумать, что мальчик ощущал себя совершенно посторонним в этом мире богатых и знаменитых, но он быстро адаптировался к социальным нормам высшего класса и стал популярен среди одноклассников. К третьему году обучения он взял себе северное имя Лоренс, а также начал встречаться с Кларибель Ардор, любимой и единственной дочерью первого барона Лэндевальского.

Можно также подумать, что любовная связь между людьми из таких разных слоёв общества будет полна вызовов и сложностей, но Лоренс очень понравился барону, и они с Кларибель устроили пышную свадьбу через неделю после его выпуска. Несколько лет спустя барон заболел. На смертном ложе он передал зятю титул лорда Лэндевальского.

И так родилась одна из самых прославленных и ярких литературных фигур Ллира».

Эффи закрыла книгу, чувствуя, как бьётся сердце. Согласно ретроградным воззрениям формалиста Тинмью, ничто из этого не имело значения – но как же так? В её голове уже всплыли яркие картинки: трепещущий юноша идёт к величественным чугунным воротам Локсли, и колени у него подгибаются. Эффи видела, как он берёт перо, стирает имя Родри и вписывает на его место Лоренс. Видела, как он, с копной встрёпанных чёрных кудрей, встречается взглядом с девушкой. Видела, как они держатся за руки в поле, на тайном месте свиданий, и цветочный венок венчает её золотые волосы. И ещё с полдюжины таких образов, один ярче другого.

Воодушевившись, Эффи нашла в сумке свой экземпляр «Сада». Слова поэмы наскучили ей из-за тоскливых цифр и нудного подсчёта размера. Но теперь ожили вновь.

Но когда она открыла книгу, то поразилась, увидев, что все страницы исписаны, а над каждым слогом стоит цифра. Она сразу узнала небрежный, но чёткий почерк Престона.

Он разметил стихотворный размер для Эффи прошлой ночью, пока она спала. Когда прошёл первый шок, Эффи с удивлением осознала, что злится. Она доверилась Престону, рассказала о своём позоре, но о помощи не просила. Конечно, ей не хотелось, чтобы он просто сделал всё за неё, будто она не справится сама.

Отчасти она понимала, что несправедлива к нему. Престон просто хотел помочь ей, защитить. Но этот поступок казался каким-то предательством, и горечь стягивала сердце медным проводом.

Стиснув зубы, Эффи захлопнула «Сад» и засунула в сумку. Нашла ручку и написала на ладони имя автора предисловия – Рокфлауэр. Подождала, пока высохнут чёрные чернила, и сжала пальцы.

Наконец, вернув книгу на полку, Эффи прошла по проходу до древнего лифта и покинула библиотеку. Лицо так горело, что она не ощущала мороза. Она пробралась через толпы туристов, которые собрались, будто стадо волов, у Музея Спящих, миновала студентов, спешащих на занятия или за кофе и булочкой из «Дремлющего поэта». Эффи не останавливалась, пока не дошла до конца пирса.

Встала на краю озера Бала, взявшись за ограждение. Поверхность воды затянул хрупкий лёд, исчерченный чёрными трещинами, будто венами. Отражение Эффи, искажённое и далёкое, почти не отличалось от мимолётной тени. За её спиной дежурно гудел город: хрустели по асфальту машины, шумели и вздрагивали от холода пешеходы, хлопали на ветру козырьки магазинов. Но Эффи смотрела на лёд, не отводя взгляда, пока глаза не защипало.

Раньше она смотрела на воду и мечтала услышать колокола, драгоценные знаки жизни, доказательство, что волшебство существует, а в мире царит некий магический порядок. Теперь её утешало, что под водой нет движения. Она хранила идеальную сверкающую неподвижность, будто во сне.

С огромной неохотой Эффи прошла по пирсу обратно и вернулась к зданию литературного колледжа. Казалось чудовищно нечестным, что сегодня придётся вернуться на занятие профессора Тинмью, хотя теперь, в униформе, с помощью Престона, по крайней мере, не придётся так ужасно позориться. Эффи спряталась от ветра под козырёк киоска – укрытие было слабое, но оно позволило ей перевязать ленту в волосах, которая постоянно стремилась развязаться.

Здание колледжа с массивными карнизами и свернувшимися драконами пугало не меньше. Может, даже больше, учитывая, какое унижение ей пришлось там пережить. Но Эффи отвела глаза от имён Спящих и пошла вверх по лестнице, опустив голову. И лишь тогда услышала, как её окликнули по имени – будто камнем запустили в спину – и обернулась.

– Юфимия? Юфимия Сэйр?

В каких-то двух шагах от неё стоял высокий худощавый мужчина в бежевом плаще и шляпе, которая впечатляюще крепко сидела на голове на таком ветру. Лицо у него было очень мрачное, запавшие щёки стачивались в бритвенно-острый подбородок. От него крепко несло сигаретным дымом.

– Да? – ответила она. – Кто вы?

– Роджер Финистерре, «Каэр-Исель Пост».

Эффи немедленно застыла. «Пост» был жёлтой газетёнкой, известной скандальными (и не слишком правдивыми) заголовками. Теоретически журналистика была благородной профессией, но «Пост», кажется, был намерен сокрушить этот тезис. После трагического самоубийства одной молодой актрисы, вспомнилось Эффи, «Пост» начал публиковать истории о её причастности к некоему культу, так что семья актрисы была вынуждена отправить гневное требование прекратить клевету и опубликовать публичное опровержение этой оскорбительной истории.

Именно поэтому Эффи ответила сухо и недружелюбно:

– Что вам нужно от меня?

– Мне бы хотелось, чтобы вы прокомментировали слухи о вашей причастности к увольнению декана архитектурного колледжа, мастера Корбеника.

У Эффи сдавило грудь.

– Я…

Финистерре достал блокнот и ручку. Склонился к ней и сказал:

– Правда, что его уволили из-за интрижки с вами?

– Это не… – У Эффи загорелось лицо, заколотилось сердце. – Кто вам это сказал?

– Миз Сэйр, я репортёр. Знать подобные вещи – моя работа. – Его тёмные глаза блестели, как ножи. – О вас ходит немало слухов, много людей хотели бы пожаловаться на вас. Это ваша возможность изложить правильную версию событий. Я освещу всё с верной стороны.

Вокруг толпились студенты, поднимаясь по лестнице в колледж и задевая Эффи жёсткими шерстяными пальто. Кое-кто из них остановился, чтобы бросить на неё недобрый, полный раздражения взгляд. Вновь налетел сильный порыв ветра, ожёг ей щёки, и Эффи пришлось прикрыть глаза рукой. Это было кстати: в уголках уже собирались слёзы, горячие и унизительные.

Но даже теперь ей хватало соображения понимать, что ею манипулируют.

– Без комментариев, – резко ответила она. – Мне пора на занятия.

– Ах да, – сказал Финистерре, – первая женщина, которую приняли в литературный колледж. Очень многим это не пришлось по нраву… крайне. У вас больше врагов, чем вам, должно быть, думается. Но одного интервью будет достаточно, чтобы заткнуть рот недовольным и развеять страхи. Можем сделать целый разворот. Кажется, вы весьма фотогеничны.

– Нет! – отрезала Эффи. Манипуляция Финистерре была слишком грубой, и её бесило, что она всё-таки самую малость, но работает: от ужаса у неё внутри всё заледенело. – Оставьте меня в покое.

– Уверены? – Финистерре занёс перо над блокнотом и вскинул бровь. – Вы же понимаете, что я не единственный журналист, который охотится за вашей историей, а лишь первый? И должен добавить, самый сочувствующий. Как по мне, вы очень смелая юная леди. Моя статья уравняет шансы. Лично мне вы не кажетесь ни лживой соблазнительницей, ни расчётливой политической диверсанткой.

Сквозь страх немедленно пробился яростный гнев.

– Нет, – повторила Эффи, вскинув голову. – Нет, благодарю вас. Попытаю счастья с вашими коллегами. Наверняка найдётся другой репортёр из более уважаемого издания.

К сожалению, Финистерре нимало не отреагировал на это. Напротив, он слегка улыбнулся уголком рта.

– Прекрасно, – сказал он. – Однако, как жаль. Мы бы замечательно сработались. И полагаю, вам известно, что расписание первокурсников литературного колледжа находится в публичном доступе. Мои коллеги, уверен, не сочтут использование этой информации ниже своего достоинства. Их уважаемые издания прибегают к той же тактике, что и моя… как там обычно называют «Пост»?.. склизкая жёлтая газетёнка.

У Эффи пересохло во рту. Она обратилась в камень на этой лестнице под вой и визг ветра.

Мимо промчалась пара студентов, мимоходом так задев её плечами, что едва с ног не сбили. «С Престоном случилась бы истерика, если бы я упала», – подумала она, вспомнив, как он со страхом умолял её быть осторожнее на льду. Именно благодаря этой мысли она отвернулась от Финистерре, однако не пошла вверх по ступеням, а покинула здание литературного колледжа.

Она торопливо прошла по двору, пробралась сквозь толпу студентов и вышла на ветер. Лицо защипало от холода, слёзы словно замерзали на щеках крошечными жемчужинками. И наконец ветер добился своей жестокой цели: сорвал с её волос ленту, взметнул в небо и утащил прочь, и она вмиг потерялась вдали.