– Моя дорогая девочка! – охнул Король фейри, а я дрожала и плакала, заливая русла смятых простыней слезами. – Не тревожься, не страшись! Я прогоню прочь алчную тьму твоих снов одним касанием!

За всё время, что Престон знал Эффи, она ни разу не спала спокойно. Всегда ворочалась, устраиваясь поудобнее рядом с ним; сквозь ресницы он видел, как она снова и снова переворачивается, постепенно выбираясь из его объятий. Его руки соскальзывали с её талии, и она неостановимо отползала от него по матрасу. А он всё притворялся спящим, тая чувство утраты, тревожно дрожащее в груди.

Теперь Престон с изумлением смотрел, как Эффи свернулась под одеялом, подложив руки под щёку, и закрыла глаза. Дыхание замедлилось, грудь мерно, весомо вздымалась и опускалась. Престону это показалось практически превращением, как в старых мифах: смертный, обращённый колдовством в рыбу или цветок, дева, обращённая в хрупкое изгибающееся лавровое деревце. Одно живое существо, ставшее другим. Только вот жизнь рыбы, или дерева, или цветка несравнима с человеческой. Она коротка, скучна, проста. Может, к счастью.

При этой мысли Престону вдруг остро захотелось разбудить Эффи. Но она спала так спокойно, без сновидений. В мягком свете лампы её волосы, словно золото затонувших кладов, тускло мерцали, будто скрытые толщей воды – близкие, но недосягаемые. Кончик носа порозовел. Престон уже знал: это знак того, что она едва не плакала – а может, и плакала – перед его приходом.

Может, следовало расспросить её. Может, следовало надавить. Он бросил взгляд на письменный стол и увидел там сердито отброшенную книгу Ардора – уголок смялся, страницы растрепались. Престон взял её, открыл на заложенной странице – на прологе к «Каменному саду».

На бледные ланитыБагряный лёг закат, И рыцарь позабытыйЯвился в серый сад.

Престон не припоминал, чтобы поэма Ардора особенно впечатлила его, да и теперь, пока перечитывал, думал, что в ней маловато смысла. Что ж, вероятно, её не просто так изучали на первом курсе. Усевшись на стул Эффи, Престон раскрыл книгу на столе и взялся за карандаш.

Пока она спала рядом, неподвижная и тихая – слышен был лишь звук её дыхания – Престон сделал пометки в её книге, надписав над каждым слогом нужную цифру. Эффи так и не проснулась. Закончив с метром, он закрыл книгу и встал. Снаружи уже спустилась ночь, стремительная, всеобъемлюще-чёрная, а оконное стекло блестело изморозью.

Престон посмотрел на часы. Был всего седьмой час, но он чувствовал себя совсем измотанным. Он потянулся расстегнуть рубашку, и пальцы наткнулись на значок-дракона. Он согрелся от его тела и теперь казался не таким чуждым, не таким неподходящим ему лично.

Тихо, мучительно медленно Престон скользнул в кровать рядом с Эффи. Она не шелохнулась, пока он устраивался на подушках, кончики её светлых волос щекотали ему щёку. Он потянул за цепочку лампы и выключил единственный свет в комнате.

Закрыл глаза и попытался унять дыхание. Несмотря на всю тревогу, он тоже быстро заснул.

Престон проснулся, прижавшись щекой к камню и чувствуя во рту вкус соли и дыма.

Поднялся, ощущая, что воздух – какой-то практически твёрдый, густой и солоноватый – движется вместе с ним, будто он выбирается из-под тяжёлого бархатного плаща. Престон поморгал, хотел было стереть влагу с очков, но обнаружил, что их нет. Однако видел он превосходно: окружающие детали были чёткими и ясными.

Именно теперь он понял, что видит сон.

Он набрал воздуха (солёного морского воздуха) и принялся осматриваться в незнакомой обстановке. Он стоял в длинном зале из бело-серого камня. По обе стороны в стенах были ряды ниш на идеально равном удалении друг от друга. В каждой нише, наполовину скрытые в тени, наполовину купаясь в туманных лучах света, стояли мраморные статуи.

Престон сделал шаг к ближайшей. На постаменте были некогда выбиты слова, стёртые теперь водой и временем. Получилось разобрать лишь несколько букв. Сама статуя была огромна, как минимум в два раза выше Престона, и ему пришлось напрягать зрение, чтобы осмотреть её от постамента до верхней части ниши.

Это была статуя мужчины – молодого человека, насколько видел Престон, одетого в официальную униформу университета: мантию с капюшоном, которую полагалось носить на торжественные мероприятия. Статуя была из некрашеного мрамора, поэтому Престон не мог определить, из какого колледжа этот человек, по цвету оторочки. Под мышкой он держал стопку книг, а другую руку с жезлом простирал к зрителю.

Капюшон мантии лежал на спине, открывая лицо и несколько неопрятные волосы. Выражение лица было едва ли не дерзким, голова – высоко поднята. Но когда Престон подошёл, сощурившись, то увидел, что глаза изваяния изумлённо распахнуты, словно ему встретилось нечто одновременно пугающее и невообразимо желанное.

По некой причине, которую сам Престон не смог бы назвать, это его напугало. Он попятился.

Зацепился ботинком об пол, едва не упал. Здесь повсюду стояли лужи чистой воды, поблёскивая, как кусочки кварца. В них играл свет, падающий из окон – по одному в каждой нише.

Престон набрал воздуха, собираясь с духом, и подошёл к окну рядом со статуей учёного. Он ожидал увидеть белые перистые облака и хаотичные пятна света. Вместо этого он увидел лишь воду.

Вода едва заметно рябила, показывая, какой покой царит в замке. Во дворце. Это слово само по себе пробралось в голову. Сам Престон бы не назвал это место так. Мимо проплыли тонкие зелёные нити водорослей. Медуза, белая и прозрачная, как вуаль невесты, коснулась стекла. Тень чего-то большого – рыбьего плавника? – мелькнула и пропала, мимолётно погрузив зал в темноту.

Престон заворожённо смотрел в окно, а вокруг царила тишина. А затем пришёл звук: невероятный, невозможный, незабываемый. Колокола.

Они звенели так глубоко и звучно, что Престон ощущал их в груди, будто стук второго сердца. «Нужно идти на звук, – подумал он, и снова будто кто-то ловко подкинул эти слова ему в разум. – Нужно их найти».

Он отвернулся от окна и пошёл дальше по залу. Прошёл другие ниши, другие статуи в них. Среди них встретилась русалка на камне на фоне вздымающейся волны. Пена была вырезана так тщательно, что казалось, будто волна застыла во времени, обращённая в камень щелчком пальцев волшебника. Был там согбенный древний король на троне. Была дева с ракушками и водорослями в волосах. Был рыцарь в доспехе, покаянно замерший на одном колене, с одинокой розой в руке.

Престон дошёл до каменной арки, столь же изъеденной водой. Прошёл в неё – с каждым шагом звон колоколов становился громче и ближе.

Во втором зале ниш не было, как и окон. Вместо этого на стенах горели ярким зелёным светом длинные ряды факелов.

Он бы остановился, так странно это выглядело, может, рассмотрел бы их поближе, если бы не то, что ждало его впереди. В самом центре комнаты на гигантском пьедестале стояла ещё одна статуя – в два раза выше любой из предыдущего зала, она едва не задевала головой потолок.

Это была девушка. На постаменте в нежном воздушном наряде, с распущенными волосами, будто реющими по ветру, прижав руки к груди, стояла Эффи. Черты её лица, вырезанные из белого мрамора, были столь идеальны, столь точно уловлены, столь красивы, что Престон упал на колени. Он даже не почувствовал боли от твёрдого каменного пола. Её величие подавляло его. Она была подобна богине. Престон стоял перед ней на коленях, как богомолец перед святой.

Он смотрел на неё так долго, так пристально, что даже перестал слышать колокольный звон. Воздух был неподвижен, она тоже. Этот дом – этот замок – был бесконечно прекрасен, она тоже. Что бы ни происходило за этими стенами, вне этого мига, это было столь незначительно, что казалось нереальным.

А затем – треск. Престон вскинул взгляд. На самой макушке Эффи появилась тончайшая трещина, поползла по носу, вниз по щеке. Вновь зазвенели колокола, звучно и так близко.

Он хотел вскочить, попытался негодующе крикнуть. Но в глазах сразу же потемнело. Пол взбрыкнул под ногами, и не успел Престон упасть, как проснулся.

Он выплывал из сна в холодном поту, стуча зубами. Рядом заворочалась Эффи, тихонько мяукнула, зевая, и приподнялась на локтях. Растрёпанные со сна золотые волосы рассыпались по голым плечам, и в нежном свете раннего утра, сочащемся в окна, она сама казалась бледным как мрамор видением.

«Бледным как мрамор». Престон сморгнул, и в памяти всплыло лицо статуи – потрескавшееся. Он снова моргнул, всё вокруг расплывалось, как обычно, по краям. На ощупь он потянулся за очками на тумбочке и надел, облегчённо вздохнув, когда мир вновь вернулся в фокус.

– Как спалось? – спросила Эффи.

– М… – Престон снова моргнул. – Да ничего.

В голове вновь звенели колокола.

– Вот бы остаться здесь насовсем, – со вздохом сказала Эффи. Она упала на подушку и перекатилась, чтобы прижаться спиной к груди Престона. – Как думаешь?

– Было бы славно, – ответил он. Голос прозвучал как-то странно, даже ему самому так показалось. Сдавленно, будто издалека, как эхо из-под воды.

Престон обнял Эффи за талию, прижимая к себе. Его сердцебиение выровнялось, дыхание замедлилось. Снаружи было холодно и неуютно, скользко ото льда и опасно, люди в чёрных шерстяных пальто – в лучшем случае, грубы и безразличны, но здесь, с ним, она была в безопасности. Престон склонился, чтобы поцеловать её в макушку…

Треск. Он вновь вспомнил её каменное лицо с тончайшими трещинками. Он вздрогнул, сердце заколотилось.

– Эффи, – торопливо позвал он, – на улице будь аккуратнее, ладно? А то поскользнёшься и упадёшь. Ударишься и раскроишь голову об лёд.

Эта фраза далась ему непросто.

Эффи, нахмурившись, оглянулась на него.

– Тебе не кажется, что у нас есть проблемы посерьёзнее?

– У нас не получится опубликовать научную работу и защититься от расследования правительства, если ты умрёшь, – ответил Престон. Ему казалось, что это такой чёрный юмор, но вслух прозвучало напряжённо и неубедительно.

– Может, одолжить в Музее Спящих шлем и доспехи? – предложила Эффи. У неё дрогнул уголок рта – она пыталась сдержать улыбку.

Престон не смог скрыть, что эта мысль привлекает его. Он весь застыл, чувствуя, как напряглась каждая мышца, как натянулась каждая связка. Он думал о том, как тонка на самом деле человеческая кожа, какая это слабая защита от угроз и опасностей мира.

Наконец – неохотно – они с Эффи вытащили друг друга из кровати. Престон поддался только на обещания кофе и утренней сигареты. Он снова надел рубашку с драконом на воротнике. Посмотрел, как Эффи расчёсывается и натягивает чулки, затем примеряет форму, которую он принёс. Вспомнились слова мастера Госсе («Может, придётся расставить в груди»), и Престон ощутил тихую скребущую ярость, которая поселилась внутри, будто голод.

Эффи взяла сумку и убрала в неё книгу Ардора. Перемен в ней она, кажется, не заметила. Престон тоже повесил свою сумку на плечо. Будничность этих действий успокаивала.

«Сон – это просто сон».

Они с Эффи попрощались у входа в общежитие, под козырьком, оскалившимся сосульками. Она пошла по улице, Престон проводил её взглядом: брусчатка опасно блестела льдом. Он не отвернулся, пока она не растворилась в толпе одетых в чёрное студентов, которые валили в библиотеку.

Престон вздохнул, выпустив на холоде облачко белого пара. По глупости он вызвался помогать на паре Госсе, так что теперь нужно было успеть в аудиторию раньше прочих студентов, чтобы разложить бумаги и книги.

Он сдвинул рукав пальто и посмотрел на часы. Но все три стрелки замерли на 6:22. Престон нахмурился, поднял руку, присмотрелся. Под стеклом часов стояла вода.