На ложе из цветов и лоз Она дремала в сонме грёз. Ворвался рыцарь, путь рубя, И на колени встал, скорбя. И ЕРЕТИК, и верный раб, И НЕНАВИДЯ, и любя.

Один день незаметно перетекал в другой, и не было никаких обычных примет, отмечающих ход времени. Солнце, вероятно, вставало, а потом садилось, поглощённое усеянной звёздами ночью, но Эффи не замечала этого. Она не открывала штор в спальне. Выходила только попить, когда в горле пересыхало настолько, что глотать становилось почти невозможно, и поесть, хотя желудок редко урчал от голода. Она проделывала эти действия машинально. Её разум был всецело поглощён словами Антонии Ардор.

«2-й день осени, 81 год от Н.

Он жив. Он жив, но лишь формально. Телесные функции ещё работают, но душа покинула тело. Даже врач твердит то же самое. Он уговаривает меня сделать всё возможное, чтобы вернуть дух отца в его физическую оболочку, пробудить его эмоциями, заразить чувством.

Разве всех моих усилий недостаточно? Разве не я билась над этой задачей со дня смерти матери? Мисс Мод приносит ему сладкое молоко и мягкий хлеб для подкрепления сил, доктор – лекарства, чтоб облегчить боль, но лишь я одна пестую его душу. Лишь я пробуждаю его страсти. Лишь я удовлетворяю его базовые потребности.

Болезнь пока не коснулась меня, но я чувствую, что живу взаймы. Я прихожу к отцу ночью, и, даже слепой – лихорадка лишила его зрения, – он, кажется, знает и жаждет каждого изгиба моего тела. Святая Бритомарта, я ещё не настолько погружена в отчаянье, чтобы не молить тебя. Прошу, освободи меня, освободи… Сколько ещё мне терпеть это посмертное существование?

13-й день осени, 81 год от Н.

Нечто начало оживлять душу моего отца. Я не могу сказать точно, что именно. Но когда он позвал меня сегодня утром к себе, то велел принести перо и пергамент. Он сказал, что желает, чтобы я записала его слова.

«Поэма, – промолвил он. – Она у меня в голове. Это будет величайшее творение всей моей жизни. Мне нужно лишь, чтобы ты записала её, Антония. Молчи и не двигайся; двигай только пером по странице».

Я подумала – но не сказала – что за это время я немало натренировалась молчать. Затем он начал говорить, хрипло и с надрывом, а я слушала и повиновалась, как всегда.

15-й день осени, 81 год от Н.

Эта поэма стала навязчивой идеей моего отца. Он желает, чтобы я записывала её круглосуточно. По правде говоря, зачастую мне трудно перевести его хриплый бред в строки с должной рифмой и размером, поэтому я вынуждена вносить собственные поправки, дабы поэма оставалась внятной.

Во мне тоже начала подниматься некая страсть, хотя чувство это запутанное и сложное, порою извращённое. Я помогаю создавать нечто, что, как я горячо верю, станет великим произведением искусства, которое будет звучать в вечности долго после того, как моя жизнь подойдёт к концу.

Но порой эта страсть изменяется и становится сродни ярости. Чаще всего это случается, когда я думаю о матушке в гробнице. Я понимаю, что зла на неё. Эта злоба неразумна, и всё же…

Я не могу простить тебя, матушка, за то, что оставила меня в этом каменном саду с его жестоким творцом. Ибо разве я звала его? Разве я просила, чтобы меня вылепили из твоей глины его резцом?»

Эффи отложила книгу. Смеркалось. Время безнадёжной тяжести. Сумерки – смерть дневных трудов и чаяний. Теперь Эффи могла тихо и без раскаяния погрузиться в свои сны.

– Эффи?

Знакомый голос вывел её из дремоты. Она подняла голову, чувствуя, как ноет шея, и откинула одеяло. В дверях стоял Престон.

Горло так пересохло, что говорить было почти невозможно. Она сглотнула раз, другой и хрипло произнесла:

– Что ты здесь делаешь?

– Сегодня у вас встреча, – нахмурившись, сказал он. Он взглянул на часы, на лице мелькнуло непонятное раздражение, затем он снова поднял взгляд. – Разве нет?

Ошеломлённая, она приподнялась на локтях. Слабые лучи света просачивались сквозь портьеры, окрашивая комнату в бледный бело-золотой цвет, похожий на слой пыли. Она моргнула, отгоняя сон, и спросила:

– Эм… Какая встреча?

– С Тинмью. Обсудить твою курсовую.

Эффи охватил ужас. Но даже этого оказалось недостаточно, чтобы пробить корку её оцепенения. Это был лишь слабый укол боли, не больше. Её надёжно укрывала усталость.

– Я не хочу идти, – равнодушно ответила она. – Смысла нет.

Престон подошёл к ней медленно, как к раненому зверю. Он на мгновение заколебался, затем присел на край кровати. Она уставилась на него: что-то с ним было не так. Очки, – вяло осознала она спустя мгновение. После бала он перестал их носить.

Но и тревога, и любопытство, которые ей полагалось бы чувствовать по этому поводу, просто унесло, как сухие листья с лозы.

Без очков внимательный взгляд Престона казался иным. Пристальнее. Пронзительнее.

– Как же нет смысла? Ты же не хочешь завалить экзамен.

Он, конечно, не знал, что Эффи не посещала занятия уже несколько недель, а она совершенно не желала делиться с ним этой информацией сейчас. Она почувствовала укол вины от того, что скрывала это. Престон этого не заслужил. Ничего этого он не заслужил. Он лишь старался уберечь её как мог.

Если подумать об этом вот так, что она делает это ради него, всё начинало казаться переносимым. Возможным. Эффи устало вздохнула. Но потом всё-таки села – медленно, неловко, мучительно. Престон поддержал её под спину.

– Я же не могу пойти вот так, – пробормотала она. – Выгляжу как…

Она несколько дней не смотрелась в зеркало, но чувствовала, какие грязные её длинные волосы, спадающие на плечи. Сухие растрескавшиеся губы болели, когда она говорила. И ещё она не сомневалась, что, сколько бы она ни проспала, под глазами залегли глубокие тёмно-фиолетовые круги.

– Я помогу, – сказал Престон. – Хорошо? Я помогу.

И он, оставив Эффи на постели, пошёл по комнате, собирая её одежду. Одел её, крайне осторожно перемещая её вялые руки и ноги. Даже причесал, стараясь не дёргать спутанные волосы. Закончив, убрал прядки с её лица. Взял с комода белую ленту.

– Хочешь? – спросил он.

Эффи покачала головой.

Престон принёс чай и попробовал напоить её. Эффи смогла сделать лишь несколько глотков: даже с молоком и сахаром чай казался пресным и растворялся на языке. Потом она увидела своё отражение в светло-коричневой воде, тусклое, идущее рябью. Она выглядела измождённой.

У Эффи заплетались ноги, и Престон довёл её до здания литературного колледжа. Они едва успели к нужному времени. Перед дверью кабинета Тинмью Престон напоследок сжал её ладонь и сказал:

– Я подожду снаружи.

Эффи кивнула. У неё не хватило бы сил сказать спасибо.

Она бы боялась сильнее, если бы её до сих пор не окутывало полное онемение. Она толкнула дверь. Кабинет профессора Тинмью был меньше, чем у декана Фогга, но повсюду блестело красное дерево и коричневая кожа, пахло табачным дымом. Он сидел за столом, перед ним лежала открытая книга, рядом – ручка. Когда Эффи вошла, он поднял взгляд.

– Юфимия, присаживайся, – сказал он.

Он не стал упоминать о неделях её отсутствия – может, просто не заметил. По пути к креслу Эффи впервые обратила внимание на фигуру в углу. Это был другой студент в форме литературного колледжа, он стоял, скрестив руки на груди, и пристально рассматривал её.

– Кто это? – выпалила Эффи.

– Мой ассистент, – сухо ответил Тинмью. – После вашего… инцидента с мастером Корбеником я подумал, что нам обоим пойдёт на пользу, если у всего последующего будет свидетель.

Эффи зарделась. Она осела в кресле, стараясь не сутулиться и пытаясь убедить себя не сдаваться, не убегать. Убегать она умела хорошо. Этот вариант оставался всегда.

– Что ж, давайте обсудим вашу работу, – сказал Тинмью, закрывая свою книгу. – Надеюсь, вы пришли с готовой темой.

У Эффи в голове стоял белый шум. Она прокашлялась и сказала:

– «Этические вопросы использования амануенсиса». Вот моя тема.

Профессор Тинмью посмотрел на неё совершенно непонимающе.

– Что-что?

– Амануенсис, – пояснила Эффи. – Писец. При сочинении «Каменного сада» у Ардора был писец. Его дочь Антония. Я нашла в библиотеке том её дневников и писем. Она рассуждает о творческом процессе. Как она помогала ему, как даже вносила правки и добавления от себя. Похоже на этическую дилемму, правда? Ардор считается единственным автором «Сада», но это не так… ну…

Эффи умолкла под отстранённым взглядом Тинмью. Он сощурился, но ничего не сказал. Сплёл пальцы, опустил на них голову, будто ожидая продолжения.

– Книга у меня. – Эффи выпрямилась и вытащила том из сумки. – Антония пишет о болезни отца, его слепоте и том, как она записывала для него поэму. Я как-то спросила у вас, почему, по вашему мнению, некоторые слова выделены. Мне кажется, это Антония оставляла тайные знаки в местах, где добавляла собственные слова.

Тинмью по-прежнему хранил молчание, но Эффи во внезапном приливе уверенности встретила его взгляд. В комнате слышалось лишь покашливание ассистента.

Наконец Тинмью ответил:

– На занятиях мы используем формальный подход, мисс Сэйр, если вы не забыли. Внешнее влияние – болезнь Ардора, его отношения с дочерью – несущественны для анализа текста. Ваша работа должна касаться грамматики, синтаксиса, размера, рифмы… а не этой мнимой этической дилеммы. Это выходит за рамки предмета нашего курса.

Эффи почувствовала досаду.

– По моему мнению, обстоятельства и способ создания сочинения влияют на саму работу и неразрывно связаны с ней.

– В таком случае, полагаю, вам куда больше понравится педагогический подход некоторых моих коллег, – ответил Тинмью. Он бессмысленно перекладывал с места на место бумаги на столе, будто демонстрируя, как наскучила ему эта беседа. – Это вводный курс. Не вам разводить философские споры или нападать на целые школы мысли. – Он поднял на неё взгляд, вскинув бровь. – Я в курсе, что вы уже успели прослыть бунтаркой в нашей области, но будьте добры, оставьте своё самомнение за дверью. Своё грязное дело с Мирддином вы уже сделали; незачем подвергать тому же пагубному обращению и Ардора.

Эффи застыла, растеряв слова. Ассистент хрюкнул от удивления.

– Я не хотела проявить неуважение, – сказала она и торопливо добавила: – Сэр. Я просто увлеклась этой темой. Я не хотела выступать против Ардора…

Но слова Антонии звенели в голове.

«Прошу, освободи меня, освободи… Сколько ещё мне терпеть это посмертное существование?» Неужели её страдания в руках отца ничего не значили? Может ли её боль сосуществовать с великим произведением, которое родилось из этой боли?

Существует ли способ сберечь книги, поэмы, картины от уродливой скучной реальности, в которой они были написаны? Эффи выяснила правду об Ардоре, о Мирддине, но какой ценой? Она ранила не только душу нации. Её собственное сердце, её разум – всё это теперь рушилось, потому что ей не осталось ничего, что она могла бы любить без сносок и примечаний.

Может, что-то и было в формальном подходе Тинмью. Эффи не могла этого вынести. Только не снова, только не опять. Только не ещё одна девушка.

Она так устала.

– Рад это слышать, – ледяным тоном ответил Тинмью. – Но я подозреваю, вы изрядное время не посещали моих занятий. Иначе вы бы знали, что учебный план изменился. Теперь мы проходим ключевую работу Колина Блэкмара, «Сны Спящего короля».

Эффи так поразилась, что растеряла всю вежливость.

– Что?

– Вы наверняка в курсе, что из-за новых правительственных ограничений университет ввёл временные меры для поддержания боевого духа. – Тинмью откинулся в кресле, сложив руки на животе. – Декан Фогг счёл необходимым соответствующим образом скорректировать учебный план нашего курса. Творчество Ардора, при всей его значимости, лишено твёрдого патриотизма работы Блэкмара.

– Но это же чушь! – перебила Эффи. – Мы же его в начальной школе проходили!

– Что ж, война требует жертв от всех нас. Это относительно малая плата. Особенно по сравнению с испытаниями, выпавшими на долю противника. Призыв и всё такое. Какая жалость. – В голосе его не было ни следа жалости.

Эффи покрылась мурашками. Она вспомнила, как выходил из телефонной будки Престон с лицом, застывшим в ужасе, в шоке. Она сглотнула встающий в горле ком ярости и сказала, сверля профессора взглядом:

– Когда молодые гибнут на войне, развязанной стариками, – это всегда трагедия.

С нездоровым удовольствием она увидела, как Тинмью слегка покраснел. Он застыл, выпрямился, хлопнул ладонями по столу.

– Полагаю, на сегодня мы закончили, Юфимия, – сказал он. – Назначим встречу, когда вы придумаете тему курсовой о «Снах Спящего короля». И я бы рекомендовал дать себе труд почаще появляться в аудитории. Не люблю ставить неуды первокурсникам, но прецеденты имеются.

Эффи встала, щёки у неё горели. Она забрала книгу, сумку и молча вышла из комнаты.

– Расскажешь, как прошла встреча? – спросил Престон, встретив её у кабинета Тинмью.

– Нет, – ответила Эффи.

Только не хватало ему узнать, что она сожгла ещё один мост в университете. Сколько ещё поводов понадобится декану, чтобы наконец отстранить и её?

Внимание прессы было слабой защитой; всегда можно было снова обратиться к Финистерре и припугнуть декана. Но время шло, война разгоралась, и этот козырь слабел. Скорее её саму обзовут диссиденткой, и она лишится последних крох сочувствия от публики.

– Ладно, – с тревогой ответил Престон. – Перекусим? Может, хотя бы кофе?

Эффи уже давно не ощущала настоящего голода. Может быть, она уже так похудела, что стало заметно со стороны. Чтобы не тревожить Престона, она ответила:

– Да, пойдём.

Проходя мимо «Дремлющего поэта» с приглушённым светом внутри, Эффи остановилась перед своим отражением в витрине. Раньше она увидела бы за плечом Короля фейри – чёрные одежды, бесцветные сверкающие глаза, протянутые к ней когтистые руки. И то ли напугалась, то ли обрадовалась бы.

Теперь… она вовсе ничего не видела. Только собственное лицо, глядящее на неё в ответ, бледное, измождённое и такое одинокое, хотя Престон стоял рядом.