Яр бежал. Бежал, пока рынок и пристань не остались позади, пока шум в ушах не перекрыл собой все прочие звуки. Бежал, пока не оставили силы.

Ну, то есть не слишком долго.

«Жадность топит камнееда», – приговаривал знакомый рыбак, вспарывая очередное распухшее от гальки брюхо. А сегодня ко дну чуть не пошел сам Яр. Он уже с лихвой скопил талов на взятку дозорным у ворот, но решил задержаться еще на денек. Перейдя границу двух Йонов, Яр планировал как следует повеселиться, и лишние деньги не помешали бы. Но торговля не шла: народ чересчур пристально следил за своими карманами, а потом еще вид кшанки-северянки и ее дружков согнал к Яру всех прислужников кирье разом. Слава Туули, ноги унес. Зато коробочкой со светом разжился. Кшанке надо было лучше следить за карманами.

Коробочка Яра тревожила. Плоская, серебристая, как чешуя рыбы, со стеклом на одной стороне. Стоило коснуться его, коробочка загоралась голубым. Сбежав от людей кирье, Яр долго стоял в подворотне и ждал, пока стекло потухнет, чтобы сноваразбудить его. Но потом странные письмена, которые появлялись вместе со светом, стали тревожить Яра. Он знал некоторые, но вот не мог вспомнить откуда. Не желая мучиться дальше, Яр забросил коробочку в дорожную торбу и двинулся в путь.

Главные ворота Ратты он преодолел без проблем: дозорные ожидаемо оказались охочи до талов. Волка да вора ноги кормят, так что Яр шел, шел и шел; лишь когда Ша ушла за горизонт во второй раз, остановился. Теплые фиолетовые сумерки обнимали как одеяло. За перелеском горели огни деревни, обещая ночлег на мягком сене и свежую колодезную воду. Воздух больше не пах морем, только свежестью и…

Свободой.

Из горла вырвался то ли смешок, то ли всхлип. Больше никаких танцев перед проклятым эмиром и его смердящими от духов гостьями. Никаких приглашений в покои и жестких мочалок из морской колючки, которыми все плясуны и плясуньи стирали чужие прикосновения вместе с кожей. Никаких хозяев и никаких рабов. Яр рассмеялся. Держась за живот, до хрипоты, до слез, до икоты. А потом выдохнул, вытер щеки и пошел к деревне.

Если бы кто-то сказал Яру, что доля вора легка, он бы послал того к самому Кертту. День начался еще до петухов, когда даже самые ушлые торговцы еще не думают продирать глаз, чтобы на рынке занять самое доходное местечко. Впотьмах обмыться ледяной водой прямо из речки и кое-как натянуть на мокрое дрожащее тело портки – дело, между прочим, не из легких. Всё ради двух плошек молока, что Яр с вечера выболтал у юной жалостливой пастушки. Скот уводят в поля с петухами, до первой жары, так что пришлось жертвовать сном ради завтрака. Поесть нынче случалось нечасто.

В угасающих утренних сумерках Яр запил заветным молоком робкий поцелуй и лживое обещание. Он всегда знал, что красивый. К нему питали слабость и девицы, и женщины, на чьих головах седых волос было больше, чем белых. После побега все осталось как было, только атласные ленты в волосах сменились на простенькие голубые холщовки, а старость пахла больше не благовониями, а кислым потом. Яр воздыхательниц не винил. Туули наградил его лицом, перед коим устоит редкая девица.

Шла вторая неделя свободной жизни. До Северного Йона оставался от силы день быстрым шагом. Яр добрался бы и быстрее.Хотел добраться быстрее, но каждый новый город или деревня на пути таили в себе столько интересного, что он не мог отказать себе в любопытстве. В Ушк-Оме пекли вкуснейшие калачи, достойные стола самого кирье; в Ицве жила община аракцев, невесть когда переселившихся из Сакх-Арака в Йон для торговли, и Яр задержался поглазеть на их чернобровых жен, которые прятали волосы под тугими платками; в Кийке проводили петушиные бои. Ах, красота!

Яр изучал все урывками – все же за него полагалась награда в серебре, – но стал только более жаден до впечатлений. Ему хотелось еще и еще. Так Яр решил, что всю жизнь будет путешествовать, перебиваясь кражами и редкой шабашкой. И еще поклялся, что ни тала больше не получит за танцы. Они – для души.

Недалеко от границы, как прыщ на карте, выросла Спызнь. Поселение мелкое, но бурлящее, что масло в котле. Торговцы с обоих Йонов останавливались здесь на привал после долгой дороги. Тут-то Яр и решил поживиться, прежде чем отправиться в Сол. И куда судьба привела его? Снова на рынок.

Молоко не утолило голод, но и съестного стянуть не случилось. Над прилавком хлебной хаты, как назло, высился хозяин. Мужик на вид добрый, да с больно тяжелым кулаком. Поглазев на свежие ржанники, Яр принялся за работу.

Своим детям Туули вместе с белым волосом подарил хитрость. А она, как известно, верный спутник недоверия. Если сам обмануть горазд, так в каждом проходимце обманщика видеть будешь. Потому все йонийцы за сумкой на поясе крепко глядят. Это Яр знал не понаслышке. Благо в Спызни останавливались купцы и из Ийлина, и с Мертвых холмов.

Истощенный старик возвышался над прочим людом на добрых две головы. Все выдавало в нем чужеземца. Слишком смуглый даже для местного рыбака, в шерстяном плаще совсем не для спызненской жары, старик шел пошатываясь, как пьяный. В предвкушении вспотели руки. Охота началась.

Яр петлял, то исчезая с глаз старика за спинами прохожих, то наступая ему на пятки. Возникал на пару шагов впереди, громко возмущаясь ценой товара на прилавке. Отточенная воровская хитрость: примелькайся, и жертва не вздрогнет, когда запустишь ей пальцы прямо в кошель.

Затеянная игра Яру скоро наскучила. Старик не оборачивался, почуяв на себе чужой взгляд, не вглядывался в лица прохожих, ища преследователя. Он просто брел. Брел, глядя под ноги, как выучившая путь до пастбища лошадь. Тем лучше. Яр успел разглядеть плащ старика. Менее приметливому глазу он показался бы заношенной тряпкой, но на деле был сшит из редкой тонковязной шерсти. Да и крепкие сапоги из турьей кожи с сатиновыми портками выдавали в старике не простого нищего, случайно забредшего в их края. Нажива обещала быть крупной.

Подгоняемый нетерпением, Яр ускорил шаг и как бы случайно толкнул старика плечом. Тот вздрогнул и шумно втянул носом воздух.

– Ох, кривые мои ноги невесть куда занесли, прошу прощеньица. – Краем глаза Яр заметил, что старик замер, прижимая к себе ушибленную руку. Нежный, как купеческая дочка.

Не заботясь о дальнейшей судьбе чужеземца, Яр позволил толпе унести себя вместе с добычей подальше, к окраине. Там в закоулке без лишних глаз он рассмотрел свой улов. С полдесятка серебряных талов сразу перекочевали под рубаху, где под сердцем висело глиняное хранилище слога Яра и кошелек. Какие-то пучки трав и перевязанную ветошью глиняную кацею с пахучим снадобьем Яр этим же днем продал на рынке. Такого ему не нать. Вслед за травами отправился и сам кошель. Единственное из пожитков старика, с чем Яр не решился расстаться, – тамга.

Каждому, кто направлялся в Ратту, стоило разжиться такой, если не хотели оказаться в темнице. Кто победнее – делал тамгу из дерева, а у кого деньги водятся – тот хоть из золота мог отлить и речным жемчугом украсить. Эта была деревянная, но тисненная по рисунку серебром. Вырезанный на тамге глаз со зрачком-щелью смотрел на Яра с осуждением. Хозяин не принимал гостей из Кершата, но Яр все равно узнал этот символ. Подданные Теру Проклятой приезжали в Ратту за цаданскими специями и солью. Да, туго придется старику. На юге без тамги поди докажи, что ты не беглый.

Воротившийся голод убил все желание пойти и вернуть вещь владельцу. Тамга отправилась под рубаху, к монетам. На них Яр вскоре удачно сторговал целую кулебяку и сытый отправился спать. По темноте он собирался в дорогу, чтобы навсегда оставить Спызнь, да и весь Южный Йон, позади.

На постоялый двор беглым дорога была закрыта, и Яр нашел приют под плакучей ивой. Та в компании своих сестер росла на берегу реки, аккурат за последними хатами Спызни. В жаркий день вода давала прохладу, но вот стало темнеть, и Яр проснулся от дрожи. Руки и ноги заледенели, да еще и живот оказался в расстройстве. Кошель на шее душил, а сладость духов царапала глотку. От дурного предчувствия на Яра напало оцепенение. Какое-то время он просто лежал и боялся открыть глаза. На миг показалось, что прошедшие недели были лишь сном, и вот Яр очнулся на лежанке в бараках, чтобы целую ночь выступать.

Ну уж дудки.

Яр заставил себя размять пальцы и коснулся браслета на запястье. Гладкие чешуйки приветливо звякнули в ответ, прогоняя беду. Все, что осталось Яру от родителей, – имя да дешевое украшение. И то это со слов Граны, старой надсмотрщицы за рабами. Ее тяжелый кулак и был для Яра первым воспоминанием детства.

Браслет помог. И Яр, смыв в реке остатки сна, направился в путь. Ночь была тунной, но тихой. Даже привычные уху сверчки молчали, отчего шорох травы под босыми ногами, казалось, можно было услышать с самого рынка. Так бывало только перед штормом, в редкие дни, когда Туули гневался на своих детей. Бушующее море смывало снасти, разбивало в щепы оставленные на песке лодки, а соленый дождь губил посевы на многие версты вокруг. Но шторм всегда приносил с собой ветер. В ту ночь же тонкие ветки, с шелестом сомкнувшись за спиной, больше не издали ни звука.

Все покойно, все хорошо. Яр пошел по тропинке, которая провела бы его через Спызнь. Темные очертания хат в темноте не страшили, даже наоборот. Мысль о том, что там на печах и лавках спят люди, принесла нужное успокоение. Яр, не боясь занозы, провел рукой по выступающему из сруба бревну, стирая холодный пот с ладони. Где-то слева всхрапнула в стойле спящая лошадь. Больше всего Яру хотелось тогда увидеть человека, хоть одного, чтобы понять, что он не остался наедине с ночью.

Но не зря говорят, что владыка ветров исполняет желания детей своих не из милости, но кару посылая.

Сначала на дальнем дворе залаяла собака. Яр вздрогнул, обернувшись на шум. Хором с ней подала голос вторая, а потом все больше и больше. И скоро неясно было, в какую сторону глядеть, ибо все вокруг выло, скулило, хрипело и гавкало. Протяжно и низко замычали коровы, взвизгнул петух в курятнике, видно, подумав, что проспал рассвет. Яр замер.

Тут и там заскрипели двери. Люди, разбуженные шумом, выходили наружу и перекрикивались друг с другом сквозь вой бьющихся в горячке животных. Яр хотел было бежать прочь, в свое ивовое убежище, но не смог сделать ни шагу. Ноги будто закостенели, а рука пристала к стене чужой избы. Закричать от накатившего ужаса тоже не вышло: не разомкнулись губы. Лишенный всех прочих чувств, Яр обратился в слух.

– Кто тут шалындается, а? – подал голос хозяин дома. Сделай он пару шагов к забору, и Яр был бы обнаружен.

– Кимхо, шел бы ты в дом.

Жена хозяина тоже спустилась с крыльца, не вытерпев неизвестности. В избе, разбуженный уходом матери, заплакал младенец. Что-то пушистое скользнуло по ноге и унеслось прочь, еще одно и еще. Вышедший из-за облаков Тун подсказал: кошки. Кошки бежали прочь из деревни, обегая вставшего на пути Яра. И одного этого вида хватило, чтобы оцепенение спало. Но слишком поздно. На миг глаза ослепило, как от яркого солнца, и Яр сощурился, смахивая слезы.

А потом все затихло.

И пришел вой. Он накатывал медленно, как обманчивая волна, что захлестнет тебя с головой и утопит. Сначала звоном в ушах, а потом все громче и громче, пока не заглушил собачий лай, рев скотины, оборванного на полуслове Кимхо. Он гулял по улицам, разбивая окна. Он заменил собой воздух, и Яр вдыхал его. Слившийся воедино вой людей Спызни, полный боли и страха – и надежды на облегчение. В общих муках все молили о скорой смерти.

Вой не прекращался вечность и еще дольше, вызывая желание оторвать себе уши и разодрать глотку в хор остальным. И когда крик готов был вырваться из горла, из воя родился Шепот. Бесцветный и шершавый Шепот на неведомом языке коснулся уха и исчез. Тогда Яр услышал свист ветра и открыл глаза. Пальцы, что прежде касались шершавых досок, нащупали лишь пустоту.

Позже Яр никак не мог вспомнить, когда вновь сумел оторвать ноги от земли, но в тот миг это показалось ему великим чудом, настоящим благословением. Ноги несли его вперед, вперед, вперед, пока не дрогнули, уронив тело на песок. Но когда Яр поднял к лицу саднящие после падения ладони, то понял: это был не песок.

Это был пепел. Горы пепла высились везде, где раньше за плетеными заборами были избы, конюшни и сараи. Теперь заборов не было, и когда Яр, не веря своим глазам, обернулся, то сумел разглядеть границу, где кончался пепел и начиналась жизнь. Земля поседела аккурат до берега реки, где под ветвями ивы Яр обустроил лежанку. В белом тусклом свете облетевшие деревья теперь казались скелетами, тянущими костлявые пальцы к воде.

Яр не дал дрожащим ногам волю, по памяти медленно продвигаясь туда, где был когда-то рынок. Далеко впереди высился столб, на который во время гуляний забирались, меряясь в прыткости. Вернулся ветер, и пепел под его натиском уже разлетался, оставляя за собой голую землю. Начинал накрапывать дождь.

– Эх-эй!

Сиплый крик, оставшийся без ответа, вместе с пеплом унесся прочь. Увиденное впереди заставило Яра остановиться. То, что он издали принял за ярмарочный столб, оказалось человеком. Он стоял к Яру спиной. Под сильным порывом ветра плащ на нем развевался, делаясь похожим на крылья. Тун осветил землю, и Яр наконец узнал того, чей облик с утра врезался в память. Старик-чужеземец.

Дождь усиливался, и Яр ускорил шаг, мешая ногами чавкающую грязь. Радостная мысль вытеснила все прочие, темные и горькие. Он не один, не один!

Старик обернулся на шум. Черные волосы разметались от ветра, скрывая лицо. Ладонь с неестественно длинными тонкими пальцами показалась из-под плаща и потянулась к бегущему навстречу Яру. Тот даже не успел испугаться.

Прохрипев что-то едва различимое, старик вздрогнул всем телом и повалился вниз, угодив лицом в месиво из дождевой воды и пепла. Из груди подоспевшего Яра вырвался нервный смешок. Человек, переживший гнев самого Кертту, без его помощи мог утонуть в луже.