В городе пусто и тихо, как будто все вымерли. Ни людей, ни машин. Лишь магазин “24 часа” приветливо светится, он похож на маяк среди бескрайнего черного океана.
Воздух холодный, в нем ни следа от дневной жары. Зима снова хозяйничает на земле, бродит по улицам, щупает деревья, камни домов и нас, одушевленных...
— Вот впоролись так впоролись! — бубнит Дэн. — Прикончить тебя мало, ублюдок.
— Вас мало прикончить. Я защищался.
— По идее, она не имела права выгонять, — рассуждает Борис, — ведь за номер мы заплатили. Сутки — он наша собственность. Потом бы могла штраф предъявить, если мы что–то испортили.
Дэн зло ухмыляется:
— Вернись и скажи это ей.
— Теперь поздняк, надо сразу было...
— Ну и не хрен, значит, об этом базарить.
Дошли до вокзала. Все закрыто. На фанере, рядом с кассой, нашли листок с расписанием. Освещая его зажигалками, изучили.
— Ближайшая электричка в пять двадцать. И что прикажете делать четыре часа? Застывать?
Сели на скамейку, закурили. Долго молчали. Время от времени поглядывали на часы, но стрелки, кажется, не двигаются. А холод знает свое дело — потихоньку вползает в нас, сжимает своими беспощадными лапами. Одеты мы довольно легко, не предполагали, что ночевать придется под открытым небом... Еще и похмелье... Плюс к этому — ухо у меня ноет, а если двигать челюстью, в нем что–то щелкает.
— Сильно ты мне впечатал, — говорю Дэну. — Кажется, ухо повредил.
— Надо было вообще добить. Скажи тетке спасибо, она дверь открыла как раз. Так бы — прикончил сволоту.
— Может, шмальнем? — подает голос Борис. — Теплее станет. Кочевники гашем только и спасались. А? Я вот и бутылочку сохранил.
— Как мы здесь, в темноте, будем через бутылку? — Дэн вдруг начинает почти что орать. — Условия надо иметь!.. Достали вы меня, два кретина!..
— Да я сделаю, — успокаивает Борис. — Дай мне кропалик.
— О–ох, затрахал... — Дэн вынимает гашиш, ножичек. Борис, светя ему “Зиппой”, подсказывает, что и как:
— Отрежь такой, чтоб удобно на сигарету лег, плоский. Гаш мягкий у тебя?.. Давай я сам, ты его весь искрошишь в пыль...
— Отста–ань, — рычит Дэн. — Вот, хватит с тебя.
Борис долго разглядывает кусочки.
— Сойдет, — говорит наконец, — сэнкью.
Он возится с бутылочкой, прожигая в боковине, рядом с дном, отверстие. Во время этого теряет и находит свои “точки”. Потом устанавливает “точку” на раскуренной сигарете, сует ее в отверстие — бутылочка энергично наполняется гашишным дымом.
— Короче говоря, Хрон, ты мне должен стольник, — заявил Дэн, как с дуба рухнул.
— С чего это?
— За гостиницу семьдесят, за остальное...
Я изумлен, ясное дело, обижен.
— Мы же договаривались, — напоминаю, — что ты за меня башляешь. У меня бабок нет.
— Отдашь как появятся.
— Ну ты даешь, Синь! Не ожидал от тебя...
— Не называй меня Синью! Я давно вышел из этого возраста. Вообще надо завязывать со всем этим.
— Хм, — хмыкаю, — с чем?
— Со всей этой хренью. Пригласил отдохнуть, как людей, побывать в древнем городе, ознакомиться... А устроили дестрой настоящий. Скоты.
— Это ты в основном и устроил, в гостинице. Пидора стал изображать.
— Потому что надоело все...
А Борису наш разговор по барабану. Он втянул из бутылочки дым, закатил шары и ушел в себя.
С обвинений в мой адрес Дэн переключился на проблемы глобальные:
— Вообще все дерьмо одно. Что бы ни начинал делать, оказывается дерьмом. До простейшего. Хочу выпить кагора, а кругом портвуха одна; девочка симпатичная где–нибудь в компашке встретится, понравится, так обязательно с чуваком... Бывает, проснусь утром, и такое чувство: надо новую жизнь начать. Какая–то легкость такая, вчерашний пакостный день далеко–далеко где–то там. Встаю, даже, бывает, зарядку сделаю, кофеек заварю... А потом начинается, блин... И вечером снова убитый в хлам, снова день, как и вчерашний. Эх, сука, уехать бы куда–нибудь. В Питер уехать, снять комнату на год, найти работку, чтобы на хлеб было, и — пожить.
— Размаслался, — протяжно, с усмешкой произносит Борис. — Кто б так не хотел? Вот нормальные люди для чего путешествуют? Они одиннадцать месяцев утопали в трясине жизни, этой ежедневности, а уж месяц — отмываются, счищают тину. Если больше года на одном месте жить — конец. Ведь все по схеме идет. Как конвейер. Утро, день работы, тупой вечер. Два дня выходных, чтобы восстановиться для новой недели. И снова — конвейер. Это ведь не нормальная жизнь. Тем более для нас, людей творческих.
— Для творческих? — Я готов расхохотаться. — Ты хоть одну почеркушку сделал за последние пару лет? Наверно, и карандаша дома нет.
— Как это — нет? Все на мази! — Борис оживает, начинает ерзать на скамейке. — В любой момент готов ворваться в бессмертие!
— Одно дело готов, а другое...
— Я жду вдохновенья! М–м, трудно, конечно, в таких условиях, но не безнадежно.
— “Явление Христа народу” готовишься красить? — подкалывает Дэн.
— Это детство, говорил уже, — морщится Борис. — Я отказался от этого замысла. Нет, сегодня нужно нечто такое... — Он с полминуты молчит. — А никто не знает, что нужно сегодня, чтобы бессмертное получилось. Все искусство в тупике. И живопись, и литература, театр, музыка. Ракушки, так сказать, есть, а жемчужин внутри нет... Родиться б лет на двадцать раньше, я б влегкую бессмертным стал. Тогда хорошо было — тоталитарная идеология, андеграунд, диссиденты. За бессмертие можно и отсидеть пяток лет, а уж если бы выслали — полный ништяк... Мда–а, а сейчас... сейчас одни непонятки, бесцветный период.
— К народу надо возвращаться, — появляется у меня идея. — Красить снова что–нибудь вроде как у Максимова, у Перова...
— Во, во, это по твоей части, Хрон. Быдляцкие сюжеты классическими мазками. “Быдл Быдлов идет на завод”, “Быдл Быдлов пьет в чебуречной”, “Быдл Быдлов лежит под забором”. Приступай! — Борис хохочет, но быстро успокаивается и снова переходит на серьезный тон: — Нет, сейчас нужен хитрый синтез реального и виртуального, новые технологии, соединение живописи, и музыки, и литературы, и всего прочего.
— Ну, это известно двести лет уже, если не тысячу, — отмахивается Дэн.
— Известно–то известно, но никому реализовать гениально не удавалось... Давайте косячок раскурим?
— Можно, — неожиданно легко соглашается Дэн.
Давно так не мучился, как в эти четыре часа ожидания электрички. С тех пор, наверно, как служил в армии. Там приходилось в любую погоду бродить, тоже как раз по четыре часа, в качестве часового меж двух рядов колючки, охраняя ангары с крупой.
И давным–давно я не видел рассвета. А теперь вот торчу на холодной, пустынной платформе, смотрю на небо, туда, где среди черноты сначала густо посинело, потом, прямо на глазах, стало зеленеть. И такая багровая кайма... И кажется при этом, что тьма повсюду, кроме востока, только усиливается, что ночь, которую рассвет гонит с одного края неба, всей своей тяжестью наваливается на другой...
Но с каждой минутой утро ближе, ближе, все чище, прозрачней небо. Солнца еще не видно, лучи прожигают тьму высоко над землей. Лучи, они как раскаленные иглы, как ручейки вулканической лавы среди остывшего пепла. И платформа — темно–серая, заиндевевшая, безлюдная, лишь двое недвижимых бродяг скрючились на скамейке...
Взять бы кисточку, начать копаться в ящике с красками, искать подходящие цвета... Но сколько уже рассветов понакрашено, запечатлено художниками всех времен и народов. Нужен ли еще один?..
И я отвернулся, бросил окурок “Союз–Аполлона” на шпалы, сел рядом с похрапывающим Борисом.
После стольких часов на улице кажется, что в электричке теплее и уютнее всего на свете. И деревянное сиденье удобней любого кресла.
Но здесь–то и начал пробивать жуткий озноб.
— Вот и заболел, — стуча зубами, кутаясь в куртку, говорит Борис. — Спасибо, Синь, за прекрасный вояж!
— Ты вот этого клоуна благодари, — Дэн тычет в меня пальцем.
— Убери руки, пед! — Я готов дать ему в рожу.
Борис нашел под сиденьем журнальчик “Вот так!”, листает его, что–то читает. Потом спрашивает:
— Есть ручка? Тут кроссворды, если отгадаешь ключевое слово, можно сотку заработать.
Ни у меня, ни у Дэна ручки нет... Раньше я всюду таскал с собой блокнот и карандаш, при любой возможности делал зарисовки. Таких блокнотов использованных у меня было штук тридцать; часть пришлось выкинуть во время переездов с квартиры на квартиру, да и казалось, что шняга там одна. Иногда становилось жалко, но ясно: таскать по жизни все, что накапливается, невозможно.
— Гляньте, какая соска, — показывает нам Борис “девушку номера”. — Вика, двадцать лет, метр семьдесят пять, вес — пятьдесят два, параметры 89-61-91. Ничего? Знает четыре иностранных языка.
Дэн лениво отвечает:
— Про них про всех так пишут. А по жизни — уродка и тупь несусветная. Рожу подкрасят, сфотают с голыми титьками, десять грин в зубы — гут бай, мразевка. Еще и фотограф между делом оттарабанит...
— Да ну, брось, — не согласился Борис. — Тебя послушать, так одни бляди везде. — Он с любовью смотрит в журнал. — Классная девочка. Вика. Предложили, она снялась. Может, написать в редакцию? Я б с ней познакомился... Забыл уже, когда с девушками общался.
— А проститутки от “Людмилы”? — хмыкнул я.
Борис скривил морду:
— Да гнал я все... во–первых, дорого, а во–вторых, куда я их повезу и на чем...
Электричка несется почти без остановок, на полной скорости. Пустой вагон болтает из стороны в сторону, — да ну и пусть летит к чертям под откос... Сидя дремать не получается, я перебрался на соседнюю лавку, лег, натянул на голову воротник. Может, на часок удастся отключиться.
— ...Отстань ты от меня! Бля, достал, свинота! — Голос Дэна хриплый и злой.
— Я же заплачу. Сколько? Семьдесят? Девяносто? Можно и не полный грамм. А? Хоть на пару косяков... Ну, Денис, жалко, что ли? — почти скулит Борис. — Можно и так сделать: как только я куплю где–нибудь, сразу тебе верну этот грамм. А, Дениска?..
— Н–нет!
Борис обиженно ноет:
— Раздразнил только... Зачем взял такой колобок? Взял бы грамм, чтоб весь его выкурить — и все. А то — пять граммов!..
— Слушай, закрой рот! Как вы меня достали... — И без перехода, тем же тоном Дэн признается: — Не мой это баш, кренделю одному надо отдать. Дали вот вчера утром, чтоб я передал... И так уже сколько скурили, теперь объясняй...
— Ну, все понятно, какие вопросы. — В голосе Бориса появляется нотка презрения. — Не твой, так не твой. В пушеры, значит, подался...
— Значит — так.
Мне больше не дремлется. Сажусь на лавке, потягиваюсь.
— Долго еще? — смотрю в окно.
— Долго. Кубинку только проехали. Спи, Хронитура.
— А ты — Мускат вонючий. — Смазливая, но будто вечно неумытая рожа Бориса кажется мне сейчас особенно гадостной. — Что, обломался с гашем, уродец?
— Пошел в жопу, алкан! Я твоей жене–то сегодня вечерком позвоню. — Борис в долгу не остается. — В командировке он был. Ха–ха! Я ей все расскажу, еще и прибавлю кой–чего. Как ты — ха–ха! — к шлюхе, например, привокзальной клеился, уламывал пойти в кусты. А мы тебя с Синью еле увели. Синь меня поддержит. Да, Дэнвер? — Тот не отвечает. Борису надоедает меня злить, он зевает и начинает говорить о другом: — Что б такое придумать глобальное?.. Не очень–то веселая получается штука — жизнь.
— Бабло есть — веселая, — говорит Дэн.
— Да нет, все равно не хватает чего–то. Ну, пожрешь вкусного, выпьешь хорошей водки, в клуб сходишь, коксом закинешься. Но это все временно, мизер какой–то... Должно же быть что–то такое... — И Борис ударился в философию. — Некоторые и живут вроде полунищими, а им хорошо, легко так. Внутренне легко. Значит, у них там есть что–то твердое, они нашли... Вот у меня соседка по подъезду, такая коровенка лет двадцати. Некрасивая, толстая, и родители у нее работяги простые. Никакого у нее вроде сладкого будущего, а она все улыбается, ходит так пританцовывая, цветет прямо... как цветок на помойке. Я как увижу ее улыбку, походку эту, и такая у меня к ней ненависть сразу, и что–то даже вроде зависти. Ух ты, думаю, тварь, лыбишься!.. И здоровается не просто “Здравствуйте”, а обязательно: “Доброе утро!”, “Добрый вечер!”. Какой он добрый, кретинка?!