.

Несмотря на бурное тревожное начало, гастроли в Серпозерске прошли успешно. По утрам в слишком жаркие дневные часы артисты загорали, купались и катались на лодках по Серпо-озеру. Днями артима, разделившись на три мелких компании, зазывала зрителей на Серпе и на разных пролётах гигантской серпозерской лестницы. Вечером играли большое представление.

Программа была похожая каждый вечер, но разная. Номеров хватало. Неизменным оставался воздушный танец сестёр Радос и, либо кошачий дворец, либо урок музыки у Вилоры — третьей сестры. Только королеву ночи показали всего дважды: в первый вечер и на прощальном представлении, перед отъездом из города. На этот раз кто-то смог угадать, что кошек всего шесть. Либо смотрели так внимательно, либо слава об их особенном трюке со светящимися глазами и прыгающими тенями в сумраке распространилась по городу.

Рано утром, в серебристом холодном тумане, который глушил даже яркие краски росписи на брезенте и причудливо искажал все звуки, повозка катила среди полей, вдоль Серпо-озера. Радио вёл кобылу, Номус на ходу играл на трубе, Корелимон — на гиталеле. Протяжная мелодия причудливо двоилась и сама с собой перекликалась в тумане. Эхо шутило со слухом, пересмешничало. Колокольчики далеких коров казались иногда храмовым колоколом, а настоящие колокола на башнях удаляющегося Серпозерска были еле слышны.

Милю за милей артисты не могли дождаться, когда будет развилка трёх дорог. По карте дорога должна разделиться сразу за Серпо-озером, стоит перейти реку по мосту. Но холод, сырость и водная гладь гигантского серпа казались бесконечными. Лумери грелась, сидя внутри повозки, прижав к груди Булочку, окруженная остальными пушистыми «звёздами», кроме Снежинки, та возлежала на плечах Вилоры, согревая хозяйку.

Радио развлекался, пытаясь вызвать друзей заключить пари: достаточно ли широк мост, чтобы проехала повозка, и что скажет об этом Нибелумба? Лошадка не особенно любила деревянные мостики, признавала только каменные, которые не отличить от мостовой.

Когда они наконец добрались до перекрёстка, туман стал серым, смешиваясь со стелющимся над полями дымом. Едко тянуло мокрой гарью. Чувствительный нос Ларча морщился от дыма, пёс фыркал и чихал. Ближе к реке чихнул и ослик. Пари не состоялось, моста не было. На его месте торчали вбитые деревянные сваи и обгоревший остов.

Пришлось искать брод. Артисты шли вдоль берега, пытаясь разглядеть в дымном тумане, что ещё горит. Дым заволакивал поля и дорогу не из-за одного сгоревшего моста. Всё громче доносился с того берега реки вороний грай. Огромными хлопьями пепла кружили в тумане чёрные птицы. Целые стаи воронья летели вместе с дымом и возмущенно каркали.

Впереди показался брод и на нём очередь из десятков телег и повозок. В основном люди переправлялись целыми караванами с того берега, словно бежали от лесного пожара. Да только леса впереди не было.

— Надо убираться отсюда, пока не случилось что-нибудь жуткое, — вполголоса предупредил Радио. — Вернёмся к Серпозерску, поищем другой путь.

— Дорогу к югу там преграждает непролазный лес, сплошные овраги и болота, — напомнил Корелимон. — Река — единственный нормальный путь к морю. По крайней мере, с ней не заблудишься.

— Куда возвращаться? — Вилора кашляла, закрываясь шалью. — Дым уже дополз до города, вовремя уехали… но куда дальше?

— Перейдём реку, разберемся, — подбодрил ее Номус. — Не может это пожарище тянуться долго. Там и гореть нечему, сплошные поля. Подует ветерок, вся гарь рассеется.

— Надо набрать побольше воды, вдруг что тушить придётся, — заметил Радио. — И намочите платки, дышите через мокрую ткань. Лумери, слышишь?

— Угу, кхе, кхе. Что происходит? Меня хотят выкурить из повозки?

— Лучше сиди там, — сказал Корелимон. — Возьми веер и дай другой Вилоре. Делай приток воздуха, разгоняй дым перед своим любопытным носом, чтоб было чем дышать.

— Минутку, — Лумери отпустив Булочку, порылась в мешке с реквизитом и вытащила два небольших кружевных веера, расшитых крупными блестками: синий веер королевы ночи отдала Вилоре, бело-золотой — взяла себе.

Дышать стало чуть легче. Но едва туман стал уходить, все пожалели, что вид окрестностей прояснился. Вдоль обочин на сгоревших полях копошились черные птицы. Вороны расхаживали как хозяева по чёрной земле, хрипло отрывисто переговариваясь, как захватчики.

Брод перешли по колено в воде, Ося и Ларч шлёпали по брюхо, борясь с течением, стараясь не поскользнуться на мокрой глине. Колёса повозки до спиц уходили в мутную воду. Только Лумери, Вилора и кошки не замочили даже края пальчиков, пока ехали в повозке. Стоило перейти реку, выйти на накатанную широкую дорогу и отряхнутся, артима встретила огромную толпу переселенцев. Измученные люди несли тюки с вещами, катили на тележках скарб, вели с собой детей, коров и коз, очень мало кто ехал верхом, но телег, запряженных лошадками и ослами, хватало. Первые беженцы уже подходили к реке, когда хвост бесконечной вереницы людей только выныривал из-за горизонта. С той стороны, откуда они шли, дым уже рассеялся, но оттого, что отдельные клубы низкого дыма уже не застилали солнце, не становилось яснее, что происходит.

— Эй, приятели! Доброй дороги, — махнул рукой артистам сильно загорелый немолодой мужчина с мускулистым торсом, обтянутым пыльной тельняшкой, и в потрепанных до бахромы клёшах. Он шёл босиком по травянистой обочине, чуть в стороне от общего каравана, словно давал дорогу беженцам, а сам просто гулял. Повозка артимы тоже жалась к обочине, пропуская несчастных людей, а Лумери, Ося и Ларч шли сбоку по траве. — Табачку не найдётся?

— Дыму тебе вокруг мало? — упрекнул Корелимон, невольно кашляя.

— Мда… но не всякий пахнет вишней, — ответил бывший моряк. — Мне порядком надоел дым сгоревших домов и смерти. Я люблю дым костра и странствий.

— Тут наш вкус полностью совпадает.

Бродяга понимающе кивнул и крикнул измученным людям:

— Брод уже близко! Почти пришли! Глубина полтора фута, не больше!

Беженцы оживились, колёса заскрипели чуть веселей. По всему каравану разнеслась новость, что скоро они перейдут реку.

— Как вы узнали, что переправа рядом? — полюбопытствовала Лумери.

— По непросохшей ватерлинии на ногах ваших спутников, сударыня, — усмехнулся бродяга-моряк. — Хоть они подворачивали брюки, а по коленям вода всё же задела, метки остались. Откуда идёте?

— Из Серпозерска.

— Лаглен, хороший край, — кивнул бродяга, чуть нахмурившись, выдавая усталость. — Наконец-то.

— Скажи, друг, что происходит? Откуда бегут люди? Что горит-то?

— Граница. Уж недели две, а то и три, как началось. Сколько идём, стоит пройти одно сгоревшее селение и вздохнуть полной грудью, как впереди снова пылает, и эта проклятая пелена гонится за нами. А люди всё прибывают…

— От чего люди бегут? — с тревогой спросил Радио, подозревая, что впереди ждёт не самый гостеприимный край.

— От мора, голода, и идиотов герцогов, — хмыкнул бродяга. — Не стойте здесь, на две мили впереди гореть уже нечему, там дышать лучше, но вид ещё мрачнее — сгоревшая пустыня.

— Тел много по обочинам? — с опаской покосившись на Лумери, тихо спросил Номус.

— Нет, чисто. Люди заранее уходят и сами жгут дома. Идёмте, расскажу.

— Воды хочешь? — Корелимон снял с пояса флягу. Бывший моряк с наслаждением промочил горло и пошёл вместе с артистами, против движения каравана беженцев.

— Вы знаете, куда идёте? — спросил артистов вольный бродяга, и для детей дороги это был не праздный вопрос.

— К морю.

— Значит, торговый путь по границе Вердена и Сельвина ваша единственная дорога, свернуть некуда, — сочувственно кивнул встречный.

— По карте впереди тройная развилка, — сказал Корелимон.

— Куриная лапа? Верно, только ведёт она либо в Верден, либо в Сельвин, а ни туда, ни туда для тех, кто хочет жить, нынче дороги нет. Всё равно прямо пойдёте.

Корелимон нахмурился. Глава артимы помнил, что за край лежит прямо на юге от них и как раз планировал его обогнуть. Но остальные утром не смотрели карту, и Вилора спросила:

— А что там?

— Мурмонд.

Возница слишком сильно дернул повод, Нибелумба встала от неожиданности, как вкопанная. Номус лаской и уговорами стронул её с места, бродяга сделал вид, что не заметил, как артисты вздрогнули, и продолжал: — Мелкое королевство с большим гонором, но всё же, приморское. У них скоро большая ярмарка, туда вам в самый раз. Если не жаль все денежки за пошлину отдать. Сможете пройти врата, внутри точно в десять раз больше заработаете. А мне там делать нечего, в городке-государстве, я простор люблю, — бывший моряк затянулся и тонкой струйкой медленно выдохнул дым с нотками корицы и вишни.

— Нам нельзя в Мурмонд, — хмуро сказала Лумери. — Что же делать? Как его обойти?

— Сейчас никак, — бывший моряк пожал плечами.

— Разве через Верден или Сельвин нет других дорог? — удивились артисты. — Допустим, лесной край глухой, но в луговом краю проехать можно?

— Судите сами. После зимы из сельвинских болот вечно ползёт какой-то мор, а нынче припозднился до тепла. Люди уже в лес и на море шастают, а тут — повальная лихорадка, похожая на чёрный мор, и, конечно, перекинулась через границу к соседям, дорога — общая. Верденский герцог потребовал от соседа немедленно выжечь карантинную полосу на две мили вглубь от дороги и не пускать своих людей за неё, пока мор не закончится. Сельвинский герцог посоветовал соседу самому выжечь полосу со своей стороны. Слово за слово, идиоты объявили друг другу войну, чтобы самостоятельно выжечь кусок чужой территории. Теперь горит с двух сторон, можно сказать, все довольны. Отряды шастают по обе стороны от торгового пути, гоняют всех, кого увидят, устраивают стычки между собой. Люди из придорожных селений, чтобы их не забрали в карантин или в плен, смотря чей отряд раньше прискачет, пока нет повальной лихорадки, собирают вещи и рвутся в Лаглен за Серпо-озеро, хотят пересидеть там. Идущих по дороге не трогают, но устроить привал на обочине — ни-ни, любой отряд объявит вас нарушителями карантинной полосы.

— Вот положение, — поскрёб затылок Радио. — А на границе с Мурмондом тоже война и мор?

— Мурмондские поля после Куриной лапы клином врезаются между верденскими полями и Сельвином, — сказал Корелимон. — Со стороны Сельвина там, кажется, густой ельник, приметных селений нет.

— Селений нет, но и удобной дороги нет, — предупредил вольный бродяга. — Холмы, овраги, лесные хутора, выпасы, река уходит левее, через город. Мне что, а вам трудно будет проехать, и выступать там негде. Ягод и грибов ещё не так много, чтобы долго колесить под лесом на подножном корму, а пастухи и угольщики будут смотреть на вас с опаской, примут за сильвенцев. По границе с Верденом соваться тоже не советую. У них военное положение, решат, что вы беженцы, на две недели загремите в карантин, если не хуже. Они рыщут вдоль дорог дозорами, сжигают всё, что ещё может гореть, хватают всех, кто не успел сбежать. Скоро ворон будут арестовывать и требовать сидеть на месте две недели. Чокнулись!

— Спасибо, что предупредил, друг. Еда нужна?

— Я всегда найду, где прокормиться, — усмехнулся бывший моряк и с тоской глянул по сторонам. Вольные бродяги, даже больше других детей дороги ощущали весь мир своими владениями, не зря их иногда звали королями дорог, и видеть, как горят поля и земли, ещё недавно зеленые, цветущие, ЕГО земли, он спокойно не мог. — Удачи, братья, не разбрасывайтесь припасами, пригодятся. Идите, сколько сможете, без привала, не останавливайтесь до самой Куриной лапы!

— Благодарим за напутствие. Тебе — ясных звёздных ночей на Серпо-озере, — пожелали артисты, простившись со встречным бродягой. Он махнул им вслед и снова повернул к броду, продолжая путь с караваном.

Бесконечная вереница всё шла, дыма стало меньше, но беженцев становилось, кажется, всё больше. Артисты чувствовали себя неловко, следуя в ту сторону, откуда все бегут. Но те, кого мор и военные рейды застали ближе к югу, уже давно ушли, им нечего искать в мирном Лаглене, когда к их услугам всё Побережье.