.

В послеобеденный час, когда бездельники давно проснулись и собрались гулять по городу, а у многих работников закончилась дневная смена, по улицам под звуки фанфар торжественно катилась повозка странствующих артистов. Посреди открытой платформы, пританцовывала Лумери в сценическом наряде, призывно размахивая цветными лентами. Таисса в белокуром парике шла по одну сторону повозки, посылая в публику воздушные поцелуи, Радио шёл с другого боку, жонглируя четырьмя кожаными мячиками и зазывая народ. Корелимон играл на гиталеле зажигательный танец, Номус правил повозкой, умудряясь на каждом перекрестке и повороте выдавать соло на трубе, поддерживая танец Лумери и бодрый шаг лошадки. Нибелумба смешно вышагивала в такт музыке, как цирковая лошадь, хотя ее никто этому не учил. Лумери сразу заметила, что новая артистка очень музыкальна.

Корелимон придерживал лошадку сбоку за уздечку, пока Тру-тру играл, на это время гиталеле замолкала. Ося и Ларч трусили по бокам от кобылы, как ее верные пажи.

На бортах открытой повозки с трёх сторон, по бокам и сзади, теперь тоже вилась огненная надпись: «Балаган сестёр Радос». Сцену заново собрали на центральной площади, напротив Ратуши, подальше от окон зала совета магистрата. Так что отцы вольного Хольмина видели выступления как на ладони, не выходя из здания.

После вступительных номеров, когда Лумери спела, потанцевала с Ларчем, показала, как он прыгает через её «мостик», и только остановилась Ореховая карусель, на сцену с двух сторон вышли Номус и Радио.

Невысокий румяный толстяк в пародии на матросскую тельняшку тонкой вязки с широкими желтыми и зелеными полосами и в штанах чуть ниже колен с широкими шлейками и перепонкой на груди, в смешной шапочке с пером, напоминал высокогорного фермера. В руке он держал сверкающую трубу, помахивая ею в такт музыке, которую для их выхода играл за стеной Корелимон. Радио, намного выше, моложе, стройнее, нацепил смешной оранжевый балахон с многослойным жабо из новых костюмов. Поставил на нос гримом белую точку, сильно нарумянил щеки и нарисовал черным треугольные вечно удивленные брови. При этом, смешной толстяк держался довольно уныло, а тощий молодчик фонтанировал шуточками.

Обменявшись приветствиями представив публике друг друга, два величайших (по их словам) пародиста затеяли спор, кто лучше подражает окружающим звукам. Если Радио, начав спор трескучим клоунским голосом, заговорил сочным басом оперного певца, Тру-тру немедленно продолжил его арию на басовой трубе, очень похоже. Радио душераздирающе замяукал, труба-сопрано передразнила его на зависть всем окрестным кошкам. Они бросали друг другу вызовы, из публики подсказывали, что ещё изобразить, поединок пародистов продолжался на равных, без перевеса.

— Ну ладно же, — грозил другу-сопернику пальцем Радио. — Со мной говорит сама природа! Что ты на это скажешь? Ларчик, сюда, хороший мальчик, будь другом, рассуди нас!

На сцену, виляя хвостом, с готовностью выбежал Ларч, уселся между дуэлянтами, с любопытством вертя головой, ожидая, что они сделают. Публика смеялась заранее. Радио показал номер чревовещания, задавая Ларчу каверзные вопросы, на которые пёс остроумно «отвечал». Тру-тру немедленно по окончании «разговорчиков» заиграл протяжную песню, и Ларч стал подвывать трубе.

— Ничья! — толстый трубач наконец пришел в хорошее расположение духа и смеялся, как победитель.

— Так не пойдёт, братец! — возмутился Радио. — Этак и я могу! — он в точности протрубил губами и голосом все переливы той же мелодии, и Ларч подвывал уже ему.

— Ах, ты паразит… тьфу, пародист! А вот так можешь? — Тру-Тру схватил вторую трубу, одновременно поднёс мундштуки к губам, и заиграл сразу на два голоса. Радио было нечем крыть и после виртуозного дуэта он преувеличенно поклонился, признавая поражение. Но зрители восторженно хлопали обоим, и Ларчу тоже.

Корелимон и Лумери разыграли смешную сценку рассеянного папы со строгой, не по годам рассудительной дочкой, за это время Традион переоделся, Ларч тоже сменил шкуру, и они вышли на воздушный танец в пару к несравненным сёстрам Радос. Корелимон и Номус вместе аккомпанировали танцу, при этом несколько зрителей оттягивали за тросы рамку, один приглядывал за Осей и Нибелумбой. Пока ставили сцену, кобылку распрягли и определили на постой под навес соседнего дома, там у крыльца была уличная коновязь.

Вечернее представление имело большой успех. Как и предвидела Таисса, город был покорён. Но встал вопрос, где ночевать? Глупо возвращаться всем в «Смоляную розу», бросив сцену без присмотра. Но собирать сцену и уезжать так скоро с отличного места ещё глупее. Корелимон и Радио бросили монетку, главе артимы выпало снять комнатку в гостинице поближе и сторожить сцену.

— Лучше вы оба здесь останьтесь, — сказала Таисса. — Нас и Осю с лошадкой будет охранять Бари-Ларч.

— Логично, — признали остальные.

Номус и Радио, как собирались, после представления отметили встречу в ближайшем пивном подвальчике хорошим элем, ветчиной и разговорами по душам. Остальные легли спать пораньше, слишком устали, только Корелимон дал привратнику ратуши монетку, чтобы тот приглядывал за пустой сценой, но и сам наблюдал из окна площадь и вечерний город, погружаясь в размышления о дальнейшем пути артимы.

Ночь прошла тихо, и в центре, и на окраинном постоялом дворе. Утром, завесив рамку холстами со всех сторон, артисты репетировали внутри, невидимые для зевак. Днём и вечером выступали, варьируя наиболее «звездные», самые полюбившиеся номера, и добавляя и чередуя другие, попроще.

На призыв трубы публика собиралась быстро. Уже на первой песенке люди стояли полукольцом перед сценой, потом их становилось только больше и больше. Сборы неизменно приносили много меди и мелкого серебра, Лумери вела учёт в тетрадке, с каждым выступлением Номус всё больше мрачнел. Две трубы он выкупил для себя на следующий день после знакомства с артимой, но явно не хотел, чтобы они так скоро уезжали. Но господин Ван Вреймер посетил их представление, подтвердил, что условия покупки балагана исполняются, и задерживаться на одном месте дольше, чем на неделю, не было смысла. Хольмин не такой большой город, чтобы кочевать по нему с площади на площадь много дней. Несмотря на сон под крышей, в настоящей постели, Лумери, да и остальные артисты, мечтали о том времени, когда снова выедут на простор с новой повозкой и будут беззаботно катиться все вперед и вперед.

— Послушай, господин директор, — на третий день не выдержал Радио, обратившись к Корелимону наедине. — Ты не хочешь пригласить старину Номуса к нам? Не потому, что я прошу, ты же сам видел, чего он стоит!

— В принципе, я не против, — спокойно ответил Корелимон. — Тру-тру мне нравится. Он очень нравится Лумери и животным. А на трубе играет, как влюбленный слон, то есть, от всего сердца.

— Так почему молчишь? — напряженно с хрипотцой спросил Радио. — Не видишь, что наш влюбленный слон чахнет день ото дня, зная, что скоро придется расстаться со своими брачными песнями?

— А он почему молчит? Видишь ли, — Корелимон рассеянно погладил левую сторону груди, — я никого не звал. Всем, кто сейчас со мной, я предлагал работу, когда они уже сами напросились. От Лумери и от Мамули даже пытался избавиться, да и с тобой не был уверен сразу… Мы купили только Осю и Нибелумбу, искали подходящих непарнокопытных, которые были очень нужны нам, но всё равно их выбирал не я.

— Ждешь знака судьбы? — серьезно спросил Радио.

— Можно и так сказать, — вздохнул Корелимон, рассеяно поведя взглядом по углам комнаты в гостинице. — Не знаю, чего жду. Мы ведь ещё не уезжаем, не злись раньше времени.

— Да я не… я не настаиваю, тебе видней. Только хотел убедиться, что ты понимаешь, какой это мог быть подарок для нас. А получилось, я сам кое-что понял, спасибо, — Радио пожал руку главе артимы и отправился искать приятеля.

Номус полдня по-прежнему работал на конном рынке и платил знакомым, чтобы подменили его во время представлений. Работа за кого-то неполный день назвалась «половинка». Помощник лошадиного барышника платил «половинкам», лишь бы самому ещё разок сыграть на трубе и показать всякие фокусы вместе с Лумери и Радио. У них наметилось блестящее трио. Порой к ним присоединялся молчаливый великан с шоколадной кожей, и это был смешной квартет.

— Скажи честно, дружище Номус, не было ли тебе в последнее время какого-то предсказания? — прямо спросил Радио, когда они прогуливались вдоль конных рядов. — Может, не явное пророчество, но уникальная встреча или… что очень странное с тобой происходило?

— У меня странности каждый день, едва проснусь, — проворчал Номус. — И с каждым днём всё головокружительнее, хоть башкой в омут…

— Я серьёзно, Тру-тру. Может, кто говорил тебе, что тигр сожрет твою работу или что-то особенное про лошадей? Вспомни.

— Такого не было, — задумчиво покачал головой толстяк. — Но с тигром, который сбежал, всё было странно. Я уж думал, у меня мания подозрительности, пока Фортелли не устроил скандал, обвинив во всём меня. Тогда я убедился, что всё было подстроено, и, знаешь, сразу успокоился. Странные встречи… Пожалуй, была странность. Мы, когда прочесывали город, искали тигра рано утром, разошлись от площади во все стороны, а потом поняли, что все улочки, как ни крути, ведут к городскому парку. Там и сошлись снова. Парк у них без забора, открытый, и на границе нам встретилась старушка такая, странная. Слишком спокойная.

«Тигра своего ищете? — говорит. — Чего его искать, он у фонтана, разлегся на лужайке, птичек приманивает. Пойдете вы его ловить вместе, а обратно вернутся не все…»

— И что случилось?

— Да, вроде, ничего такого, в парке никто не пострадал. Потом уж… Постой, в точности она сказала: «Вернутся не все, одного вы потеряете, и для него это будет к лучшему». Когда меня «попросили», я подумал, что она меня имела в виду. Это сичтается?

— Это то самое, друг! — обрадовался Радио. — И как? Считаешь, правда, повернулось к лучшему?

— Пока не знаю, — Номус хмуро пожал плечами. — Но не жалею. Я ведь сам ушёл. Взял только костюм и «золотую парочку» — трубы, которые давно выкупил, как чувствовал, что пригодятся. Три месяца был вольной пташкой. Знаешь, в те дни до конца сезона я был счастлив, как никогда. А потом город, зима… Всё, что удалось собрать, проел, даже золотую парочку. А ближе их у меня не было никого. Чувствовал себя предателем и людоедом. А по весне устроился на конный рынок, ждал… но меня не брали. Теперь могу снова идти из края в край, спасибо за помощь.

— Один? Почему не с нами?

— Куда я вам… вы и так очень помогли.

— Ты помог нам, — возразил Радио. — Чего ты боишься, дружище Тру-тру? Разве не хочешь попытаться счастья вместе? Считаешь, мы случайно столкнулись?

Номус шумно вздохнул и промолчал, не глядя на приятеля. Не хотел получать приглашение в компанию артистов из жалости, по знакомству. Гордость не позволяла навязываться, ведь себя он считал сейчас отнюдь не подарком. Зачем разбивать весёлый слаженный круг своей мрачной физиономией? Радио примерно понял его чувства, потрепал приятеля по плечу и больше не настаивал. Решил, как и Корелимон положиться на волю актёрской судьбы. Если она даст знак, никому не отвертеться. Они, действительно, ещё не уезжают. Время есть.