Путешествие на Юг, когда несешься наперегонки с весной, и видишь, как за несколько дней полностью отцветают плодовые деревья, оказалось не таким долгим, как хотелось каторжникам. Их снова приковали к платформе, и если освобождали ненадолго от кандалов, чтобы толкнуть застрявшее в яме колесо, например, только по одному и с постоянной охраной. Самим сбежать не удалось, и помощь со стороны не шла.
Они не успели переступить порог барака, а уже заработали уважение новых соседей. Перед строем старожилов комендант, на этот раз высокий молодой красавец-офицер, объявил перестановки на веслах и в чью команду назначены вновь прибывшие. Поскольку это сокращенная команда из трех человек, все могли сделать вывод о зеленой печати в документах: «Особо опасны, содержать строго».
К галерам суд не приговаривал, сюда только ссылали неисправимых из пояса каменоломен. Поэтому все чувствовали к соседям суровое уважение, зная, что случайных людей здесь нет. Здесь нашелся десяток людей из Братства Дороги. Дика встретили тепло, казалось, все его знают. К тому же, он самый молодой не только на всей галере, каторжника моложе тут не видели за последний десяток лет. Волк тем более не дал бы себя в обиду. Теперь они не делали вид, что незнакомы. Бесполезно. Их завтра поставят на одно весло, где третьим работал чернобородый молчаливый гигант Джо́рдо, известный исключительной силой и свирепостью. Убил при грабеже нескольких человек, а когда его хотели арестовать, уложил и нескольких слуг закона.
Дику позволили выбрать любые двухъярусные нары, какие ему понравятся. Он попросил указать свободные. Но если в этом не хотел привилегий, то за верхнюю койку с Волком чуть не подрался. Волк не уступил, его силой заставили пропустить Дика наверх другие рыцари из братства. Он долго ворчал, лежа внизу и шепотом ругая Братство Дороги на все корки. На другой шум и разговоры Дик не обращал внимания, но от этих слов никак не мог заснуть.
— Заткнись, — попросил он. — Всё равно не уступлю. Обоим лучше нормально выспаться перед новой жизнью.
— Ты уже уступил. Не смог промолчать, — с удовольствием заметил Волк и успокоился.
— Да, если тебе это доставит удовольствие, признаю`, ты мне смертельно надоел, — сдержанно ответил Дик. Радуясь тишине и покою, он заснул.
Галеры ничем не могли порадовать. Жар солнца, жар рубцов от плетки, жар раскаленной палубы. Для Дика борт слишком высок, моря почти не видно, голову поднимать не разрешалось. Кроме того, новая одежда для всех без исключений: легкие холщовые штаны и рубаха. Но почти все работали без рубашек, мало кому нравилось ходить в лохмотьях. Бич надсмотрщика мгновенно рассекал любой целый лоскуток ткани на плечах.
Дик не хотел привлекать особого внимания, а это грозило ему хоть в одежде, хоть без нее. Поэтому он старался поступать, как принято для всех, если это не шло вразрез с его честью.
На каждом весле место для пяти гребцов. В особых командах штрафников ворочали огромное отполированное ладонями бревно только трое. Джордо, самый громадный, сел ближе к борту, где напряжение меньше всего.
Хуже всех крайнему, кто сидел на скамье ближе к проходу. Им стал Волк. Не добровольно, так велел старший надсмотрщик. С утра руки всех заковывали в раздельные кандалы с вторыми пустыми кольцами. Эти кольца потом надевались на весло. За тем, чтобы никто не остался не прикован и за очередностью на каждом весле строго следили. Опытным глазом, по тому насколько напряжены мускулы рук и спины, галерные сторожа определяли, не захотел ли кто прокатиться даром? Не меняются ли гребцы на весле, работая по очереди? И молниеносно исправляли это положение семихвостой плетью, вымоченной в морской воде.
Соленая ласка добавляла бодрости отъявленным лентяям. Если же кто-то провинился всерьез: завел беседу, затянул песню без разрешения, сбил ход галеры, гребя не в такт или, что случалось крайне редко, пытался поднять бунт, того вытаскивали в проход между скамьями и дальше, на возвышение, к мачте. Сбоку от нее в тени балдахина на шелковых подушках сидел или лениво возлежал командир галеры. Он и решал, что делать с нарушителем.
Протащить под килем или вздернуть на рее? Иногда ограничивались длинным страшным бичом, резавшим до костей, дюжина ударов которого считалась максимальной суммой. Иногда бросали в трюм, сковывая вместе руки и ноги, и «забывали» о преступниках на несколько суток.
Галера возила грузы в соседние военные крепости вдоль Побережья. Ракушечные плиты и блоки из «желтой» каменоломни, муку и крупу, мелкую бакалею, фрукты… но никогда — оружие. Хотя все каторжники прикованы к веслам и без ведома стражи никак не могли освободиться, неисправимых всё равно боялись.
На обед отводилось точно четверть часа. Командир засекал время по большим склянкам — песочным часам. Каторжникам разносили по куску соленого хлеба или половину лепешки и по неполной маленькой кружке воды. Кружки вырезаны из дерева, это работа заключенных, которых в качестве награды на неделю оставляли в крепости под строгим присмотром. В основном резчики — пожилые каторжники или старейшины, известные большим самообладанием. Молодым в руки оружие, пусть даже тупой закругленный резец, никто не давал. Немало случалось попыток самоубийств.
От жары кружки иногда трескались и раскалывались. Тогда кто-то, по выбору старшего надсмотрщика, не получал воды. Некоторые соседи на весле делились своей порцией, некоторые — нет. Джордо, к примеру, не поделился бы. Волк — вряд ли, смотря по настроению.
В первый день всё начиналось неплохо. Расселись, запели песню о морских просторах и кораблях, вышли в море и поднялся попутный ветер. Командир велел поставить парус и галерники могли отдохнуть. Такая удача выпадала не чаще раза в месяц. В обед, хотя надсмотрщики и говорили, что кормят их задаром, воды хватило всем. Нет поводов к недовольству, нет и серьезных наказаний.
Вторая половина дня прошла на веслах. От мерного шума воды за бортом и частого дыхания с глухим рычанием в груди, кружилась голова.
Солнце палило, как могло. Несколько раз Волк сквозь зубы сделал замечание их третьему напарнику, чтобы шевелил клешнями. Джордо только ухмылялся. Для вида поигрывая мускулами, он едва касался весла. Через три часа Волк демонстративно разжал пальцы, бросив весло. Тут же подскочил надсмотрщик. Не сразу ударил, спросил, в чем дело? Новичку не нравится работа? Он привык вышивать гладью или плести кружева? Грубое весло ему не по силам? Только после этих слов, вызвавших смех охраны и многих каторжников, надсмотрщик щелкнул по спине новичка плеткой.
— Займитесь лучше толстяком, — не смолчал Волк. — Или вам до него не дотянуться?
Глянув через голову Дика на низко пригнувшегося к веслу и старательно гребущего Джордо, надсмотрщик равнодушно сказал, что только он из них троих и работает. А его плетке ничего не стоит достать до любого в ряду, если это потребуется.
Работа продолжалась, всё повторялось снова.
— Послушай, если не будешь шевелиться, на берегу я тебя прикончу, — пообещал Волк, метнув косой взгляд на безмятежного гиганта. Тот вызывающе ухмыльнулся, что означало: «Попробуй. Посмотрим, кто кого».
— Он шутит, — примирительно заметил Дик. — Знает, как ты силен и намекает, что без твоей помощи нам не обойтись.
Такую сложную фразу Джордо не мог понять, поэтому обиделся и стал работать, чтобы хоть на весле выместить злость. Но вскоре ему это снова надоело.
— Нет, это невозможно! — зарычал Волк, поднимая голову от весла.
— Молчи! — Дик пригнулся ниже, чтобы не заметили, что они ведут беседу.
— Не могу же я один грести за пятерых! — взорвался его сосед.
Надсмотрщик, не разбирая причины бунта, за то, что подал голос и выразил недовольство, стал яростно хлестать новичка плетью.
— Довольно! — Дик поднялся, закрыв напарника своим плечом и локтем. Надсмотрщик раз, в запале ударил его, потом потребовал остановить галеру. На судне бунт!
Дика сняли с весла и повели к командиру. Волка и Джордо оставили двоих, это уже суровое наказание.
— Новенький, — сочувственно поцокал языком командир. — Порядка ещё не знает. Надо учить… Не слишком жестоко, первый раз, всё-таки. Полдюжины достаточно.
— Ребенок ведь, — усомнился в приговоре надсмотрщик.
— Ничего, дети более живучи. И разве он ребенок? Он странник… — командир неохотно встал и приказал перенести его навес и ложе ближе к носу, чтобы не забрызгать кровью.
В пустые кольца кандалов продели веревку и Дика вздернули за руки вверх, лицом к мачте. Все каторжники смотрели так, будто для них это впервые, но Дик не мог их видеть. Каждый удар грозил разрезать его пополам вместе с мачтой. Досчитать даже до пяти оказалось невозможным.
Соленой водой его окатили со спины, потом отвязали и плеснули столько же в лицо.
— Благодарю… Гораздо лучше, — выговорил он. — Дальше.
— Ах, так? — переспросил командир. — Я думал, повисит до вечера, как урок всем. Но раз силы ещё есть — работать.
Бунтовщик занял свое место на весле. Но теперь Джордо греб старательнее, а Дик только качался вслед за веслом, упершись в него лбом и руками. Волк даже не смотрел в его сторону. И молчал весь вечер. Только когда они добрались до своих нар, он попросил Дика занять сегодня кровать внизу.
— Всё равно, — слабо отмахнулся тот. — Тебе тоже досталось.
— Прошу тебя, не спорь хотя бы сейчас.
Дик молча улегся на нижнюю койку. На спину. Его сосед отвернулся и быстро взобрался наверх, чтобы этого не видеть.[1]
Несмотря на сильнейшую усталость днем, в бараке многие долго не могли заснуть. И почти никто не мог позволить себе лежать на спине. Хотя Джордо, к примеру, раскатисто храпел пузом кверху. Волк беспокойно ворочался, потом доски скрипнули, он приподнялся на локте.
— Дик… жалеешь, что тогда ввязался в драку? Только честно, — Волк впервые назвал своего соседа по имени.
— Что кинулся защищать, ясно, не жалею. Пройди мимо, чувствовал бы себя хуже, чем сейчас. Что жертвой толпы оказался ты, жаль, конечно. Но когда думаю, что всё это могло достаться одному человеку, пусть даже тебе… не знаю.
— Можешь поклясться честью, что не врешь? — после паузы придирчиво спросил сосед сверху.
— Могу. Всё же, не ты! Но не хочу, — Дик со стоном вздохнул: — Всё бы ничего, но завтра опять вставать!..
— Такая у вас работа, рыцарь! — ехидно заметил Волк и пожелал Дику долгой-долгой-долгой спокойной ночи.
На следующий день, когда они только сели рядом на весло, Волк сердитым шепотом попросил своего «сообщника» больше не вмешиваться. Что бы там ни было. Не лезть и всё. В обед пару кружек раскололось, и Волк был среди тех, кто не получил воды.
— Не вмешиваться? Ладно, как хочешь…— Дик внимательно заглянул в свою кружку и с жадностью приник к краю, сделав на самом деле глотка два. Волк в этом абсолютно не сомневался, и его это злило. Он снова чувствовал себя в глупом положении.
Дик подал ему кружку. Он молча выпил, не благодаря.
Когда языки плеток щелкали вокруг них особенно резво, Волк дергался, как будто доставалось и ему. И всякий раз беспокойно косился на Дика. Тот знал, что надсмотрщики делают это нарочно, проверяя, насколько он усвоил урок. Волк не уловил момента, когда Дик встал, не отпуская весло.
— Довольно, — устало попросил он. — Это бессмысленно! Ну, раз, ну, два… Люди перестают чувствовать удары, когда их слишком много. Спросите опытного мастера или проверьте на мне…
Экипаж галеры верил, что знает, как обращаться с неисправимыми упрямцами. Но это было до их знакомства с Диком. Они попросту отошли, не ответив на вызов. Ремни стали свистеть в воздухе реже, более «рассудительно».
Так тянулось почти месяц. Дик знал, что Волк беседовал с людьми из братства, прося устроить Дику побег. Но с галер надежного пути бегства пока не нашли.
В свободный день каторжники надевали чистые рубашки, собирались во дворе, пекли в золе земляные яблоки, ели сочные южные плоды и пели песни.
Однажды в такой день некий важный военный чин из соседней крепости приехал с проверкой, а потом хотел срочно вернуться домой. Уже под вечер. Но комендант приказал вывести галеру в море. Каторжники недовольно ворчали, единственный выходной… Защелкали языки семихвосток, привычно убеждая не спорить.
Пока дошли до крепости, стемнело совершенно и ветер посвежел. На обратном пути гребцы с трудом вели галеру против волны. Командир не мог вальяжно отдыхать, он орал команды до хрипоты. Но назло всем, ему и себе, каторжники не сговариваясь, движимые общим чувством мрачного азарта: «чем хуже, тем лучше», — развернули галеру боком к волне. Волны стали перехлестывать борт. Вёсельная посудина беспомощно качалась. Надсмотрщики не могли прицельно попасть плеткой по гребцам, иногда щелкали по скамейке или по веслу. Гребцы смеялись. При пляшущем свете корабельных ламп всё это казалось жутким. Волк самым первым наверное, услышал треск, бросил весло и дернул с него кольца кандалов. Концом весла ударил и сбил с ног бегущего к ним надсмотрщика, и потянул Дика за собой.
— Держи цепи, лупи по головам!
— Куда ты? Прыгаем! — Дик кивнул за борт. Волк несся по проходу между скамьями гребцов, которые тоже освобождались, порой толкаясь и мешая друг другу.
— Ключи у него, — Волк подскочил к командиру и наотмашь ударил того цепью. Быстро сорвал с пояса ключи и хотел прыгать в воду. Дик удержал его.
— Отдай!
Ругаясь сквозь зубы, Волк раскрыл собственные кандалы и отдал ключ Дику. Тот освободил руки и передал ключ в ближайшую раскрытую ладонь. На палубе между рядами шла драка. Слышались крики, что галера тонет. Точно между Диком и Волком, как подрубленное дерево в лесу, со стоном рухнула мачта и медленно поползла за борт. Джордо, круша всё вокруг, перерубил ее канаты, и разгонял солдат, угрожая топором. Сообщники прыгнули в воду, вцепились в мачту с двух сторон и потянули на себя. Она упала, прихлопнув высокую волну. Двое беглецов качались вместе с ней, перелетая волны.
— Надеюсь, не вынесет обратно к нашей крепости? — перекрикивая шум моря и отплевываясь от соленой воды, спросил Дик.
— Ты не надейся, а плыви подальше от огней! Давай на мою сторону.
Дик нырнул, они взялись за мачту рядом, как за весло, и стали дружно толкать ее вперед сквозь волны, в открытое море. Волнение не штормовое. Далеко от берега оно и вовсе улеглось. Вода теплая; ночь прошла превосходно. Дик лежал на волне, чуть придерживаясь за тонкую перекладину на мачте и смотрел на звезды. Они горели потрясающе ярко на непроглядно черном небе. Южные. Утром, едва припекло солнце, дала знать о себе проглоченная соль. Их мучила жажда. На свободе она жгла только хуже, несправедливо.
— Доволен? Теперь кругом вода, как ты хотел? — ядовито заметил Дик. — Что изменилось?
— Пока мы в состоянии, надо работать ногами и держать курс на запад, а не болтаться, как эта тряпка! — Волк сердито кивнул на оборванный парус, который тормозил их движение. Сообща они с трудом отцепили поперечный рей вместе с парусом и бросили. И поплыли в сторону от солнца. Постепенно к концу дня оно вышло им навстречу, но теперь светило ласково, не жаля лучами и золотя волну.
По примерным расчетам, они проплыли за ночь довольно далеко вдоль берега. Немного поспали по очереди, держась за самый толстый край мачты, и утром повернули на север, к Побережью.
— Интересно, тут есть акулы? — спросил Дик, во время краткой передышки, когда они всё равно плыли, но еле-еле шевеля ногами, словно с быстрого бега перешли на ходьбу.
— Появятся, узнаешь. Что мне акулы, — вздохнул Волк. — Я так боюсь выбраться на берег возле одной из крепостей и снова надеть кандалы, не представляешь!
— А я — встретить корабль работорговцев, — признался Дик. — Так или иначе, боимся влипнуть ещё куда-нибудь вместе. Акула вряд ли съест сразу двоих.
— Их может явиться целая стая, — «успокоил» Волк.
Они поплыли вперед, снова яростно взбивая морскую пену.
— Признайся, всё-таки, жалеешь? — спросил Волк во время очередной передышки, когда они перевернулись лицом вверх, держась за тонкий край мачты.
— Теперь уж точно нет! — хмыкнул Дик. — Мы на свободе!
— Хороша свобода… Доберемся до берега, как думаешь?
— Делаем, что можем. До сих пор выбирались… Тоже ответь… Всё равно, есть честь или нет?
— Мне — всё равно, — угрюмо буркнул Волк.
— Тебе! А вспомни Ланну!
— Не смей! — Волк яростно оскалился. Лицо его горело не только от небесного жара. — Я тебя сброшу в воду и оставлю здесь.
— Проверим? — усмехнулся Дик. Его глаза блестели очень остро, тоже не от одних ярких зайчиков на воде. — Не бросишь.
— Почему же?
— Не знаю. Но не бросишь.
Волк медленно отвернулся от него, переворачиваясь на грудь и сползая в воду. Отплыл на свое обычное место, ближе к торцу мачты. Дик присоединился к нему и они снова толкали непослушное бревно вперед. На горизонте показался берег. Вдали мелькнули два синих силуэта парусников.
Пловцы дождались заката и выбрались на сушу. На час или два провалились в сон-беспамятство, потом пробирались по берегу, стараясь понять, где находятся. Увидев огни, осторожно приблизились к рыбачьей деревушке, сорвали с чьей-то грядки пару помидоров, потом нашли сад, где уже поспели вишни. Сок радовал сильнее, чем еда. Собрав несколько пригоршней вишен и с наслаждением съев, хотели уйти. Соседская собака подняла шум, пришлось бежать на берег и снова прыгать в воду. Вдали виднелся порт приморского городка.
Сделав крюк по окраинам в напрасных поисках чего-нибудь съестного или нормальной одежды, они вышли на пристань, только когда утро вступило в свои права. Вокруг шумела приморская набережная и ярко светило солнце. На двоих оборванцев никто не обращал внимания.
— Дальше? — Дик оглядывался по сторонам.
— Не знаю, дальше нам не по пути, — Волк так же насторожено вертел головой. — Выбирай.
— Туда, — Дик махнул рукой в сторону пристани.
— Значит, мне в поселок, — Волк кивнул в противоположном направлении, где набережная переходила в плоский пляж, на котором сушили брюхо десятки лодок.
Дик недовольно опустил взгляд на свою разодранную одежду.
— Из-за тебя придется заказывать новый костюм! Напомнить, сколько это стоит? И Тореллинг теперь неизвестно где. Как его достану?
— Пожалуешься братству, они достанут, — без всякого сочувствия ответил Волк. — Когда и я добуду новый меч, больше не попадайся на моем пути! Ты мне приносишь несчастье.
— Взаимно! — хмыкнул Дик.
Они сцепились в злом рукопожатии, как меряются силами, вложив в ладонь все чувства, которые не мог сказать язык. Молча кивнули на прощанье и разошлись в разные стороны, надеясь не оглядываться.
Дойдя до корабельных складов и остановившись под стеной, Дик обернулся. Увидел далеко на другом краю набережной, среди рыбацких хижин темную неподвижную фигуру. Волк стоял и смотрел на него. Вскинул над головой руку и пропал.[2]
Дик улыбнулся и пошел на пристань.
(конец истории)
[1] (прим. Лины) Это не доблесть на самом деле. Если прижать рану и не шевелиться, болит меньше и кровь останавливается. Для того и перевязывают раны. Кроме того, когда жар, холодный каменный пол или стена очень кстати. А вставать утром одинаково тяжело. Это как с голодом. Страшно попробовать. Нужна привычка и умение не вертеться во сне. Быстро научишься, если необходимо.
Это я сейчас, на наших рыцарских уроках узнала. А раньше ужасалась, думая, что никогда бы так не смогла. А потом придумала, что делать себе больнее, можно для того, чтобы потом не замечать боль, когда привыкнешь. Или чтобы потерять сознание и всё-таки отдыхать ночью.
Когда, не трогаешь — не болит, конечно, свежую рану лучше не прижимать. Но если ноет или печет в любом случае, можно и прижать. С ожогами так нельзя, разве что прислониться к холодному камню или льду. Мокрая ткань очень быстро сохнет, к ткани или дереву кровь вообще может пристать, тогда будет кошмар.
Дик сказал, что необходимость объяснять такие вещи говорит о переменах в жизни. А на досках он тогда лежал недолго, действительно, только для контраста. Чтобы заснуть, когда повернется на бок.
[2] (прим. Лины) Они больше не виделись, но дороги пересекались. Дик не знает, каким путем прошел Волк к своему раскаянию, но, во всяком случае, умер он рыцарем. Собирали общий совет братства, чтобы решить, достоин ли он звания странника.
Дик не был на том совете, не мог прийти, дорога не отпускала. Но когда получил эстафету, передал, чтобы его голос считали за Волка. Поручился за него, хотя давно не слышал новостей. Волк должен был убедительно раскаяться, если во всем братстве против высказались меньше десяти человек. Интересно, всё-таки, что он сделал? Но приняли же! Жаль, что снова в звании он прожил недолго, меньше года. А отступником был тридцать лет. Погиб в неравной битве. Подробностей Дик не знает, говорили: защищал даму и всё. Успешно, разумеется. Хоть это меня радует, не напрасно погиб.
Дик сказал, что «за честь» всё равно не напрасно, но для меня разница очень велика. Наверное, у рыцарей женского рода понятия всё-таки отличаются от мужских. Надеюсь, что так. Иначе получается, что я недостойна принять звание. Дик говорит, что это чепуха, всё у меня в мозгах нормально. Но я ведь тоже считаю, что сейчас он — нормальный, просто устал, а он считает, что нет. Как можно знать наверняка?
Да пока и неясно, собирается он посвящать нас в рыцари, или только развлекается? Смеется: наука в любом случае пригодится. Наука! Одной науки для бессмертия недостаточно!
(от составителя) Лина приняла звание, когда не могла оставлять комментарии, поэтому о ее чувствах в качестве рыцаря можно только гадать.