Снова в подземелье настала гнетущая плотная тишина. Снова первым ее груза не выдержал Гентли.

— Что же мне делать? — спросил он то ли у пещеры, то ли у Дика.

— Ждать. Рано или поздно, за вами придут. И придется решать извечный королевский вопрос: умирать в короне или без?

— А если я подпишу отречение, и ты ещё будешь здесь… тогда ты попробуешь помочь мне? — с изобретательностью отчаяния спросил Гентли.

— Решат ли вас после отречения убить или отпустить — вы сюда не вернетесь. А если бы даже вернулись, что могу теперь? — Дик слегка развел руками, показывая цепь.

— Я не верю тебе. Ты мог бы придумать, как спастись нам обоим, просто не хочешь искать выход, — постарался уязвить его Гентли. И Дик разозлился.

— Да, не хочу! Почему бы вашему величеству, разнообразия ради, не подумать, как нам спастись, и не найти выход для нас обоих? Почему вы считаете, что даже сейчас мы не в равном положении? Почему вам все должны, а вы — никому⁈

Гентли посмотрел на него, беспомощно приоткрыв рот, как рыба на берегу. Глаза его стали заполняться слезами.

— Но я не умею устраивать побеги. Тем более, самому себе, изнутри. У меня же ничего нет…

— Напрасно не научились! Полезное умение для королей!

— У тебя это, хотя бы, не в первый раз, и ты до сих пор жив! — тоном обвинения заметил Гентли, уже хлюпая носом. — Это подло обвинять меня, что я ничего не умею. У тебя — большой опыт…

— О, да, — невесело засмеялся Дик. — Огромный! Приходилось неоднократно дожидаться смерти, не имея возможности выбраться из ловушки! Знакомое чувство!

Юный король отвернулся и сел боком к своему собеседнику. Он не хотел уходить глубже в камеру и оставаться в одиночестве, только прятал лицо, чтобы не показывать слез.

«Короли не должны выдавать свои чувства при свидетелях», — любил повторять дедушка. К тому же он считал, что королям вообще нельзя плакать.

Как же это несправедливо!! Он не хочет быть королем, никогда не хотел. А придется умереть за корону, будто она самое ценное для него. Ведь умирать можно только за то, что ценное? Но если даже для самого короля его корона скорее тяжкий груз и обуза, стоит ли посторонним людям отдавать жизни за короля?

Возможно, Дик прав? Пусть погибнет лучше один, если это может остановить распри и успокоить народные волнения, чем сотня других, ни в чем не повинных людей, которые всего только родились здесь во время правления его рода. Но Гентли тоже всего лишь родился! Разве он или другой, всё равно, РАЗВЕ ОНИ ВСЕ ЗАСЛУЖИЛИ СМЕРТЬ? Почему же убьют только Гентли, а не каждого мальчишку в Бранде? Или даже во всем королевстве?

Потому что всех нельзя убивать, тогда никого не останется. Дедушка тоже говорил, даже всех известных участников заговора нельзя казнить. Надо снести главу и убрать ещё нескольких самых рьяных. Для устрашения остальных этого вполне хватит. Они снова станут верными слугами. Но, возможно, даже дедушка иногда неправ?

Перестав наконец плакать и жалеть себя, король почувствовал странное опустошение и спокойствие. Теперь он больше не думал, что скажет Стовольду, он уже знал. Он принял решение: он — король. Отречения он не подпишет, даже после пыток. Пусть на короне, которая всё равно достанется герцогу, будет кровь. Если враги не спрашивают его согласия, чтобы так поступать с ним, то они его и не получат, даже формально. И пусть навсегда все знают, что они убийцы!

А кто узнает? Бранда своей волей закрыта для Братства Дороги. Дик сказал, никакие сведения о восстании до других городов не доходят. Да, не зря их долину солёных родников окрестили Долиной Слёз…[1]

Его на свете и оплакивать будет некому. Нет ни друга, ни родственника, ни собаки…

«Одиночество — удел королей», — гласит старая поговорка, которую дедушка повторял всякий раз после того, как запрещал внуку дружить с кем-нибудь. «Ничего не имеешь — ничего не теряешь»… «Никому не веришь — никто не предаст…» Вот они — спутники его детства, свод королевских законов, правил и поговорок. И постоянная тень за плечом, человек, который первым проверяет всё, что предложено юному королю. Все напитки, еду, одежду… даже в ванну сперва запускали лягушку, проверить, не отравлена ли вода?

— Расскажи мне о вольной жизни, — тихо попросил он. — Дик!

— Слышу. Но не знаю, что рассказать.

— Как живут бродяги? Надо ведь о чем-нибудь говорить. Пожалуйста, расскажи…

— Попросили птичку в клетке спеть о вольном небе[2], — усмехнулся Дик. — Нет настроения. Понимаю, ваше величество спрашивает не из праздного любопытства, а чтобы иметь возможность беспристрастно оценить брандский закон. Нельзя ведь рассуждать о том, чего не знаешь, если ты не светский сплетник и не ценитель искусства. Хорошо. Объясню суть. Вольные бродяги — живая почта. Они не бездельники, они дети дороги, как река, которая не может стоять на месте, как ветер, как птицы… У них нет цели, они любят дорогу ради нее самой. Но их знанием самых отдаленных уголков мира пользуются все ученые и составители карт. Можно зайти в магистрат и за щедрое вознаграждение уточнить и обновить сведения из всех мест, где ты побывал. Так поступают все торговцы и моряки, и другие путешественники, даже те, кто и сами довольно богаты. Но вольные бродяги никогда не берут денег в руки. Не боятся прикоснуться к монете, они даже находят клады… Правильнее сказать: не хранят у себя денег. Если получают их, сразу отдают дальше.

— Почему? — удивился юный король.

— А что могут дать деньги, чего бродяга не может добыть себе сам?

— Еду, одежду, хотя бы.

— Это можно заработать напрямую, обменом. Все сословия, полезные не одному городу, а всему миру, освобождены от налогов. Бродягам не на что копить деньги.

— И они свободно бывают повсюду?

— Везде, где только захотят. И… куда их пускают. В норм… во многих городах мира, ваше величество, есть законы против чужаков. Бродягам запрещается оставаться в одном городе больше недели, потому что в городах трудно прожить без денег. С их приходом могут возникнуть волнения или всплеск мелкого воровства.

— Но почему они возмущают народ?

— Зависть. Они не склоняются даже перед королями, потому что ничем королям не обязаны. А всем остальным — приходится. Новости о жизни соседей не всегда бывают приятными, рассказы о далеких странах волнуют воображение молодых, и власти боятся что «весь народ разбежится».

— Это такой уж пустой страх? — придирчиво уточнил король.

Дик тепло улыбнулся:

— Не все созданы для бродячей жизни, ваше величество. И многие понимают это. Кому-то нравится только мечтать, кто-то пожелает попробовать, но вскоре вернется, полный новых впечатлений, не всегда слишком сладких. А кто-то найдет в дороге свое призвание. Таких — немного. Но преступно лишать их этой возможности. Они всё равно когда-нибудь поймут, что у них отняли, и либо сбегут, но уже без поддержки и совета более опытных путешественников, либо будут горько жалеть о напрасно потраченной жизни.

— Я уже сожалею!

— Это снова не моя вина, — мягко напомнил Дик и опять замолчал.

Гентли думал о том, каково идти всё вперед и вперед, не заботясь ни о чем, что останется позади, и что ждет за поворотом дороги. Бесконечно проплывают мимо зеленые холмы, деревья с темными кронами и красными, потрескавшимися, как старые камни, стволами. Весело рядом бежит река. Будто он выехал на охоту и погнался за соколом, но не должен ни искать его, ни возвращаться к придворным. Можно пить из ручья и есть что попало, даже собирать в траве ягоды и рвать плоды с деревьев, не опасаясь, что их могли отравить. Его волосы будет ласково трепать ветер и выбеливать солнце. И, наверное, у него появятся веснушки и царапины на руках, как у сына садовника. И он сможет попробовать ходить босиком…Это так похоже на… Юный король понял, что подобную свободу он вполне может обрести только после смерти.

Он почувствовал, что стены темницы на него теперь давят намного меньше. Он представил, что будет с ним, когда он умрет. Человек смотрит на мир из самого себя, как сова из дупла, а глаза — это окна и никогда нельзя увидеть того, что у тебя за спиной, если не обернешься. А когда душа вырвется наружу, для нее не будет границ непрозрачного тяжелого тела и тогда…

Он не представлял, как в точности будет себя чувствовать в этом «тогда», но не сомневался, это будет весело. Только всё равно странно…

— Как странно, — с печальной улыбкой Гентли смотрел на свои руки, словно впервые осознал, что они — часть его, которая может больше ему не принадлежать.

— Молчи! — Дик поднялся, как подброшенный пружиной. До сих пор он ни разу не менял положения: как сел на пол, когда дверь за стражниками закрылась, так и сидел. Послышался звон цепи по решетке. Дик отчаянно дернул прутья, словно хотел так же встряхнуть за плечи своего соседа, но не мог дотянуться.

— Но я только подумал…

— Знаю! Удивляешься, как можно умереть ни с того ни с сего, не от болезни и не от несчастного случая? Всего лишь потому, что кто-то это решил. И назначил этот час не Всевышний, а человек. И ты знаешь час, но ничего не можешь поделать… Угадал? — в горле Дика звенела ярость, как эхо в колоколе.

— Да… — растерянно выдохнул Гентли. — А?..

— Всякого, наверное, перед смертью посещают подобные мысли, — с горечью сказал Дик. — Всякого, кроме меня!

— А о чем ты думал? — юный смертник понял, что сказал нечто ужасное[3].

— Почему на прутьях перегородки? Человеку не под силу их разогнуть, слишком толстые, — Дик всё ещё яростно дышал.

— Это бывший зверинец. Тут держали львов и черных тигров. Они так бросались на прутья, что могли их согнуть.

— А… — Дик, похоже, слегка остыл, услышав разгадку, и впервые посмотрел вверх, а потом перевел взгляд на цепь на своих руках. — Зови стражу.

— Для чего?

— Кричи, громко, как только сможешь. Скажешь, сосед сбежал, растворился прямо у тебя на глазах. И старайся дрожать от страха.

— Но что…?

— Будешь слушаться или нет? — Дик глянул так, что король завопил, словно из его камеры забыли отселить льва или тигра.

— Стража! Помогите! На помощь! Сбежал!!

Дик подпрыгнул и повис на ближайшей перекладине, соединяющей прутья по трое. Качнулся в сторону и поставил ногу на другую такую же ступеньку.

В караульном помещении уже слышали крики, и сюда бежали два стражника. Никто не думал, что тревога серьезная. Но, увидев пленного короля, с перекошенным от ужаса лицом, указывающего трясущейся рукой на пустую клетку напротив, стражники остолбенели.

— Где он? — они на всякий случай посветили внутрь факелом, хотя и так видно, что пещера пуста. Голый пол, голые стены, полукруглый свод терялся во мраке…

— С-с-сбежал! — со стеклянными глазами, заикаясь, ответил король. — Растворился! Сидел здесь, напротив меня… Сказал, что ему надоел здешний холод и пропал. Думаю, перенесся куда-то.

— Да как это возможно? В цепях-то?

— Без-з-звучно, — король продолжал таращиться в одну точку.

Стражники подумали бы, что мальчишка помешался от всех треволнений, но сами видели перед носом пустую клетку.

— Проверь все углы, — приказал один стражник другому. У того на поясе болтались ключи. Он протянул связку напарнику и поднял факел повыше. Тот с опаской, оглядываясь по сторонам, открыл дверь и заглянул в камеру.

Пусто.

Он обошел ее всю, заглядывая в углы, нет ли где пролома, ведущего в соседнюю клетку или подземного хода. Поманил за собой второго, чтобы тот посветил.

Ничего.

Наконец они встали вполне удобно: тот, что с ключами — спиной к решетке, тот, что с факелом — рядом, в углу. Что-то лязгнуло, послышался короткий вскрик, удар, звон цепи… и факел покатился по камням. Дик прыгнул из-под потолка на голову одному стражнику, оглушив его, и мгновенно кинулся на другого, обвив его горло цепью. Потом, перешел стражнику за спину, держа его на «поводке».

— Подними ключи и погаси факел, — негромко велел он солдату. — Дернешься — придушу. Дверь закрой за нами… А эту открой. Молодец…

Гентли выскочил наружу, вторично за сегодняшнюю ночь не веря своему счастью.

— Сколько вас в караулке?

— Четверо, — жалобно ответил стражник, понимая, что его роль закончена.

И действительно, Дик сделал движение цепью. Правда, не затягивая ее на горле, а снимая. Но тут же ударил стражника цепью по шее, и оттащил в глубину камеры. Снял с него форменную куртку, забрал ключи и велел Гентли пожаловать сему доблестному охраннику с королевского плеча красный плащ. Желто-белый мундир он с отвращением набросил себе на плечи поверх кожаной куртки. После этого они заперли дверь и медленно пошли на свет караулки.

* * *

[1] (прим. Лины) Эльфала — родина Меролинды. Ее родное селение по ту сторону Долины Слёз, на восточной границе края. Знаменитая скала Слёз тоже там, не лесной горе.

[2] (прим. Лины) «Попросили птичку в клетке спеть о вольном небе…» — начало известной старинной песни вольных бродяг. Птичка ответила, что не может петь о том, чего не знает, вот если бы ее выпустили… А когда выпорхнула на свободу, запела, что нет ничего прекраснее и уж в клетку-то она точно никогда не вернется…

[3] (прим. Лины) Именно эти слова короля всё решали. Дик рассказывал мне, что это было абсолютное повторение другой ночи. Накануне приговора и казни в тюремной башне, точно так же с рассеянной улыбкой посмотрел на свои руки Чарли и высказал удивление о возможности беспричинной, запланированной заранее смерти. Но тогда они продумали все варианты и никак не смогли сбежать. Второго раза Дик не мог пережить.