— Остановитесь!! — Дик отбросил ближайшего врага и поднял меч над головой. — Что мы вам сделали?

Он сомневался, что в таком запале толпа способна понять знак перемирия. Но все вдруг замерли, тяжело дыша. Растерянность продлилась несколько секунд. Сколько требовалось, чтобы глубоко вдохнуть перед новой атакой.

— А когда ты разорил и сжег наш дом, ты не спрашивал? — раздался пронзительный крик. Он подействовал на всех, как сигнал боевой трубы. Снова замелькали дубинки. И слышалось:

— Когда вы отнимали последние деньги, собранные для налогов, не спрашивали⁈

— Когда убили моего отца, не спрашивали⁈..

Их накрыло лавиной. Мечи мгновенно вырвались из рук. Со всех сторон на них обрушилось столько ударов, что опомнились рыцари — нынешний и бывший, только минут через десять, лежа на земле. На них уже не осталось живого места от яростного танца носков и каблуков. Селяне остервенело размахивали дубинками, не говоря уже о том, что в самом начале их пару раз припечатали копыта.

Круг ненадолго расступился. Их подняли на ноги только затем, чтобы сорвать куртки и пояса. Чуть устав, люди предположили, что сквозь вторую кожу удары совершенно нечувствительны. Кровь на рубашках их не убедила. Побежденных снова швырнули под ноги разъяренной толпы. Закрываясь локтями, Дик всё равно видел вокруг оскаленные лица и различал — удар дубинкой или сапогом. Хотя размах у палок сильнее, боль от сапог отдавалась глубже. Сухой треск дерева и костей, частое дыхание и выкрики толпы заслонили весь свет.

Когда их наконец приволокли в селение, стоящее неподалеку, и сбросили через люк в подвал в доме главы совета, оба были ещё в сознании. И превосходно почувствовали твердость каменного пола. Подвал не слишком глубокий, но падение запомнилось. И всё-таки, покой и холод сейчас — счастье.

Со стонами оба перекатились на спину, чтобы чуть легче дышалось, и замерли, раскинув руки, лёжа пластом и глядя в потолок. Хотя в левой стене под потолком прорезаны два узеньких окошка, скорее для притока воздуха, чем света, и в сумраке можно различать предметы, смотреть не на что.

Окошки светились, как насмешливо прищуренные глазки. Пальцы правой руки Дика и левой — Волка почти касались. Они лежали под углом, сдвинувшись ближе головами, и не видели один другого, если не скосить глаза специально. Каждый чувствовал, что это тело принадлежит не ему, да его попросту нет, пока не шевелишься. Чтобы отвлечься, лучше бы заснуть. А если не получалось, хотя бы разговаривать.

— Мда, — с трудом хрипло выдохнул Волк, — случалось мне разбиться и сильнее, когда скатился в сорокаметровое ущелье. Но это тоже ничего себе…

— Нас приняли за других? — уточнил Дик, хотя не мог сейчас ругаться, даже если бы для Волка расправа оказалась не совсем неожиданной и, в какой-то мере, заслуженной.

— Тебя, безусловно. А я… здесь, вроде, ничего такого не натворил. Но общий счет в селениях ко мне внушительный. Здесь или там… всё равно. Однако они уж постарались на совесть. За все годы. Зубы целы?

Дик проверил языком, не сжимая челюсти.

— Зубы — да, челюсть — вряд ли, череп — может быть, а ребра наверняка в осколках.

— Привычное состояние? — удивился его спокойствию сосед.

— Отчасти. Знаю вкус многих блюд, но сапоги в таком количестве пробовал впервые.

— Понравилось? — болезненно усмехнулся Волк. — Люди всегда придумают, чем новеньким угостить ближнего.

— Слишком жёстко и пересолено, но лучше, чем плетка.

— Смотря сколько, — не согласился Волк.

— Сколько б ни было, сходит дольше и мешает сильнее. Сейчас болит как-то… равномерно. Можно отвлечься.

— Согласен. Ещё повезло, что нас не вытащили на площадь. Своими силами обошлись, без мастеров. Или ты сожалеешь об отсутствии почетного караула и барабанов?

— Кому в этот момент нужны барабаны?

— Есть такие. Им, если без свидетелей дашь по морде, они поднимают крик и подают в суд. Это, видите ли, несправедливо. Зато, когда объявлен приговор, особенно, если несправедливый, они довольны. Чем больше шума и публики, тем более самодовольно шествуют на площадь. Произносят народу речи, мол, смотрите, так поступают с теми, кто ищет правды! Мы страдаем за вас и за истину! Любуйтесь, как мы мужественно держимся и ни в коем случае не собираемся отступать, что бы там ещё мучители ни придумали. Отстаивают свою честь под оркестр! — у него вырвался саркастический смешок, но от смеха в груди болело. Волк зло скрипнул зубами: — Не люблю их!

— А… знаю. Здесь наши чувства совпадают, — сдержанно отозвался Дик. — От шумихи вокруг только тошно. Наверно, потому, что считаю унизительным объяснять людям «за что». Кому надо, сами видят. Или узнают, если захотят.

— Я заметил, — Волк снова усмехнулся и одновременно подавил кашель и стон. — Ты даже не пытался сказать, что ни при чем в этих грабежах.

— Может, и хотел бы, да кто меня слушал? — Дик в свою очередь втянул воздух сквозь зубы, оборвав смех.

— Будет суд, послушают.

— Будет? — усомнился Дик.

— Угу. Зачем они нас держат? Значит, мало, не успокоились. Руками и ногами они высказали, по-моему, всё что могли, вряд ли захотят повторить. Похоже, отправят в город, к властям. Ты в кандалах уже бывал?

— Не раз.

— Имею в виду законную каторгу.

— Не-а.

— Повезло, — тихо выдохнул Волк.

— Ладно, с Юго-Восточным рабством всё-таки не сравнить, — беспечно ответил Дик. — Везде люди живут.

— Откуда знаешь?

— Рассказывали.

Волк прикрыл веки, переваривая ответ. На это тоже требовалось усилие. Потом резко открыл глаза, сообразив, отчего тон такой небрежный.

— Тебя продавали? Надолго?

— Ни разу дольше месяца там не задерживался. Но в сумме… Год, наверно, будет. А ты?

— Пять лет в «синей» каменоломне. Да, это можно сопоставить…

— Сейчас куда хочешь? Туда же или на Юг?

— Издеваешься? — улыбнулся Волк.

— Спрашиваю. Кого страшит неизвестность, кого повторение.

— Тебе тяжелей второй раз? — угадал Волк и подтвердил, что для него так же. — Чего зубы скалишь?

— Подумал, что мы с каждой встречей проводим время всё интереснее, — широко ухмыльнулся Дик, морщась от невидимых обручей, сдавливающих живот и ребра.

— И ещё не конец, да?

— Угу.

После довольно долгого молчания, когда оба собирались с силами, Дик осторожно спросил:

— Ты на каторге был уже… как сейчас?

— Отступником? Да… Мне это не мешало. Не все знали, а кто знал… больше уважали.

— Ты кого-то убил?

— Да, одну тварь.

— Скажи.

Волк перекатил голову туда-сюда по камням:

— Не поймешь.

— Постараюсь.

— Нет. Тебе некуда уйти. И так весело, зачем добавлять?

— Пьешь только до драки или до беспамятства? — иронично спросил Дик, узнав эту трактирную фразу.

— По-всякому.

— Часто? Сейчас бы…

— Да-а… — Волк не мог мечтательно потянуться, но растопырил ладони звездами и сильней запрокинул лицо. В потолке к их удивлению прорезался ломаный луч света. Люк открылся.

— Эй, разбойнички, загораете? Кушать подано! — молодой парень с остервенением бросил в них два камня, очень стараясь не промахнуться. Волк тихо заскулил. Угощение пришлось ему в грудь острой гранью. Это был хлеб, но при ударе разница не ощущалась.

Сверху на веревке спускалось ведро с водой.

— Залейтесь! — пожелал им селянин приятного аппетита.

Дик с трудом приподнялся на локте.

— Как же всё кстати, — выдохнул он, собираясь с силами, чтобы крикнуть: — Приятель, а чего покрепче нельзя? Нам бы дубовый сок или ром!

— Ваши приятели, знаешь, кто? — обиделся парень и с треском захлопнул люк, так что с потолка посыпалась древесная крошка.

— Нельзя же так! — Волк корчился от смеха и не мог считать это милосердным.

— Твой заказ, — мрачно ответил Дик. — Пей первым.

— Как вы жестоки, рыцарь! — жалобно застонал отступник, переворачиваясь и упираясь обеими руками в пол. — Так ведь хорошо было! — он подполз к ведру с водой. Отпил. Дик прекрасно знал, насколько сильна сейчас жажда его соседа, и оценил усилия, которые Волк потратил, чтобы не упасть сразу головой в ведро, помня, что он не один. Трясущиеся от напряжения руки плохо слушались, но Волк выпил воды и насколько мог, не делая лишних движений, смыл кровь. Обратно он вернулся только до места, где подобрал с пола хлеб. Сжав сухарь в кулаке, снова лег на спину и затих.

Дику хотел проверить, сможет ли он встать? Смог. Но до воды всё равно добирался на четвереньках. Он ответил себе сразу на два вопроса: потолок оказался достаточно высоким для него самого, но не для Волка. Дику было труднее пить, воды осталось всего полведра. Пришлось зачерпнуть в горсть, удерживая равновесие одной рукой. Зато, потом он уже плескался как хотел. Они не верили, что воду оставят надолго. Максимум через полчаса ведро заберут. Экономить нет смысла.

Волк тоже заметил, что его «сообщник» не пытался размягчить и съесть сухарь, только положил рядом, чтобы легко достать. Они снова лежали на полу, но теперь почти параллельно и чуть дальше друг от друга.

— Чего ждешь? — спросил Волк. — Белых салфеток и столового серебра?

— А сам?

— Не могу. Хочу выяснить, это всё, что дадут за сутки, или будет ещё? А ты?

— Глупый вопрос. Тоже. Не можешь есть досыта, и хочешь сохранить силы, не ешь вообще! Зверею, когда не дают есть нормально, сколько хочу.

— Ого! — удивился Волк. — Где грамоте учили?

— В замке.

— Чьем?

— Моем собственном. Во время осад. А ты?

— В том памятном ущелье. Я был ещё в лучшей форме, чем сейчас. А вокруг одни камни и ручеек.

Они немного помолчали, думая о том, что ждет их в конце этого заточения, и о том, что даже если бы им подали самый роскошный обед, есть сейчас всё равно не стоило бы. Лучше лежать и не дергать себя лишний раз. Для еды тоже требуется значительное усилие.

Волк недовольно заворчал, снова вертя головой, словно пытался избавиться от тяжких мыслей.

— Что? — спросил Дик.

— Спать хочется, но ведь этот паршивец сейчас опять будет над ухом крышкой хлопать.

— Притворись. Во-первых, он тут же прибежит, во-вторых, узнаем, что сделает.

— Да, возраст для таких игр имеет значение, — признал Волк, непонятно, скептически или с уважением. И прикрыл веки.

Точно по предсказанию, мальчишка из селения со скрипом откинул люк и потащил ведро вверх. Заметив, что пленные спят, хотел плеснуть на них остатком воды, но убедился, что ведро пустое. Тогда стал яростно размахивать ведром, болтающимся на веревке высоко над спящими, так чтобы оно с грохотом ударяло в противоположные стены.

— Подъем! Развалились тут, дрыхнут! Я вам устрою музыку для разбойничьих набегов! — ведро действительно гремело, как набат, но ещё и противно дребезжало. Парень, кажется, не беспокоился, что может его разбить о каменные стены. Сверху его кто-то окликнул и велел не баловаться. Лица спящих оставались безмятежными. В полумраке трудно разглядеть улыбки, но то, что колокол их не потревожил, юный селянин заметил наверняка. Он вытащил помятое ведро, со злостью захлопнул люк и ещё топнул сверху ногой.

— Скотина, — высказался Волк, когда шум наверху затих. — Если б мог прыгать, дернул бы его за веревку, мало не показалось бы!

— Я мог бы, — заметил Дик. — Еле сдержался. Надеюсь, те, кто им так насолил, тоже получат сполна. Доброй ночи.

— Ещё светло.

— Не важно. Когда закрываешь глаза, всегда ночь. Черная или красная.

— Доброй ночи, рыцарь.