Городок совсем небольшой, а толпа настолько разъярилась, что расстояний для них не существовало. Дика втолкнули в ворота местного полицейского участка. Он пролетел участок насквозь, его ни о чем не спрашивали. Перед арестованным сразу открылась дверь подвала в противоположной стенке и, скатившись по лестнице, Дик наконец остался один.

Толстая дверь заглушала шум, но всё-таки из участка доносились вздорные голоса свидетелей. Дика волновало только, как бы они сюда не ворвались. Наверху, пусть несут любой вздор, ему всё равно. Сев на пол, он огляделся. С удивлением заметил каменную лестницу выше человеческого роста. Неужели он только что пересчитал на ней все ступеньки?

Под потолком узкое горизонтальное окошко, куда проникал рассеянный свет. Камера напоминала пустой погреб, а не тюрьму. На полу под стеной лежал ворох свежей соломы. Чувствуя, как шок проходит и в сознании начинают проступать все ссадины и синяки, Дик улегся на мягкую постель, свернувшись клубком, спиной к стенке.

"Иногда думаю, они правы, какой из меня рыцарь? Обидно, конечно. Никто ничего не желает слушать. Но почему, собственно, они должны верить и слушать мои слова? Я им никто. Даже хуже. Самозванец. Дракона убил какой-то граф? Всё равно, пусть он, пусть другой…

Нравится гостеприимство спасенных, рыцарь? Так тебе и надо! Не зря говорится: «Победа над драконом никогда не бывает чересчур легкой!» Надеюсь, теперь ты эту истину хорошо запомнишь…

Что ты вообще полез к этому дракону? Шел бы себе мимо, не вмешивался.

А он бы пусть людей и дальше жрал?

Да хоть бы и всех сожрал, тебе-то что?

Вот-вот, это как раз речи отступника, так что они правы. Это не мой голос, а голос дракона. Значит, бой продолжается…

Зачем вообще на свете драконы? Кому они нужны? Никогда не слыхал, чтобы хоть от одного из них была хоть малая польза. Кормилица говорила, на заре мира люди сами породили драконов своими злыми поступками. Мы просто позволили им существовать, вот они и расплодились. А, по-моему, они появились после Первого Противостояния. С тех пор, как люди стали трусливыми настолько, что поверили, будто могут умереть. И стали умирать. Думаю, именно драконы их обманули.

В любом случае, мы сами их кормим…"

Дик, лёжа, смотрел в темный угол камеры. И думал, отчего, если большинство людей не видят никаких переходов, им бы не строить свои полицейские участки и тюрьмы так, чтобы один из ходов оказался как раз в этом подвале? Или переход по своей сути такая штука, что не может находиться в замкнутом пространстве?

Противно думать, что скоро снова придется столкнуться с этими людьми, которые так набросились на него. Следы их пальцев он до сих пор чувствует на своих руках и по всему торсу. Дик ненавидел это ощущение чужой воли, сковывающей его. Никто его не ударил, никто намеренно не оскорбил, всё равно казалось, что толпа пронеслась по нему, как стадо, топча ногами. Они даже не видели Дика. Вместо него перед их взором стоял какой-то образ, ненавистный им. Они словно околдованы, а Дик не смог их расколдовать. И не успел, и не знал, как.

"Ненормальные какие-то! Кричат, кричат, накручивая сами себя, как тетиву, пока не лопнет. Если долго повторять хором, что черное — белое, любой в конце концов поверит, что либо у него что-то со зрением, либо со слухом или с памятью, но это именно тот цвет, о котором твердят все вокруг.

Всё равно никуда не деться. Придется подняться по той же лестнице, по которой спускался, и снова видеть их странные перекошенные лица. Не злые, не радостные. Безумные. И ожесточенные каким-то постоянным чувством, которое вдруг вырвалось наружу. Но я-то здесь при чем? Что им сделал⁈

Не ной… Поздно спрашивать. Ты уже здесь, в их власти. Теперь важнее, что они сделают?

А что они могут? Для унижения, слава Богу, есть непреодолимый предел. Остальное как-нибудь выдержу, не в первый раз. Хотя такой бессмысленный, первый. В этом даже есть что-то смешное. Я им — свободу от дракона, которому они явно желали смерти не день и не два, а они мне?.. Хм, вот и узнаю, чем здесь платят за услуги. Даже интересно.

Одного жаль… рубашка опять «сгорела», надеть не успел. Надо всегда брать дюжину, пока деньги есть. Предлагали же! Где теперь новую достану? Почему мне никогда не попадаются шкуры, сброшенные во время линьки, а только целые драконы? Ведь шкур на свете гораздо больше, чем драконов, к тому же это верный заработок без всякого риска!"

Дик вздохнул, чувствуя, как пересохло в горле. Провел рукой по боку, но флягу тоже сорвали, так же как ножны меча. Где сейчас его вещи и Тореллинг, он понятия не имел, но не беспокоился, зная, что сумеет вернуть их, как только всё разъяснится.

Он чувствовал такую усталость и опустошение, что заснул.

Вечером пожилой охранник принес в подвал ужин: кусок хлеба и стакан молока. Дик попросил сначала воды, умыться. Стражник отвел его во внутренний двор, к колодцу. Смотрел на арестанта старик без сочувствия, сурово, но никаких грубостей не допускал.

— Скажите, — спросил Дик. — Знаете графа Холрея? Могу поговорить с ним?

— Граф не станет разговаривать с тобой, — буркнул стражник.

Дик ожидал услышать, что будет суд, вот тогда они и наговорятся, но прозвучало только «нет», без объяснений. Пришлось спросить о времени суда самому.

— Зачем суд? Всё ясно. Не пойму только, что тебе взбрело в голову заявлять, будто ты победил этого изверга перепончатокрылого? Хотя, ты пришлый, что с тебя взять… Наш бы ни один мальчишка не додумался до такой глупости.

— Не говорил этого.

Стражник только махнул рукой, не слушая пустых речей.

Дик спросил, как долго город терпел соседство дракона? Солдат ответил, что дракон появился пятнадцать лет назад. Пригрозил сжечь город, если ему не будут платить дань. Двести золотых каждый месяц, и дюжину детей младше шестнадцати раз в полгода.

— Теперь все радуются, кончился разбой, получил по заслугам губитель. Свобода! — уныло проговорил стражник. — А моих, его смерть не оживит. У меня и было-то всего два сына. Жребий, говорят, дважды одному не выпадает. Но у нас не такой большой город…

Дик не мог удержаться, чтобы не спросить, почему они не позвали на помощь? Неужели в городе за столько лет не бывали люди из других краев? Не могли послать гонца? Стражник ответил, что для гостей ворота города оставались открыты. Первые годы пробовали посылать за помощью. Но вскоре перестали. Они не знали, что у дракона есть человеческое лицо и в таком виде он часто бродил по городу и шпионил, выискивая тех, кто пытался сбросить его иго. Потом узнали, когда дракон требовал от городского совета строго наказать всех, кто жаловался на его власть и ругал его. В городе перестали доверять незнакомцам. С ними больше не откровенничали. Гонцы не возвращались; помощь не приходила…

— Все семьи с детьми тянули жребий? — Дик не верил, что если жребий выпадал сыну или внуку старейшины городского совета, его так же безропотно отдавали на съедение дракону, как ребенка простого стражника.

— Все, без исключения. Даже те, кому жребий выпал в прошлый раз. Но если выпадал богатым, они могли откупиться. Вносили сами дань золотом за весь город и отводили смерть от своего дома. Конечно, только один, кто успевал подать прошение первым и только на этот раз. Детей на закате выводили из города, ворота за ними закрывались. Они переходили мост… Больше мы их не видели.

Дик многое хотел бы сказать о покорных рабах дракона, но, видя, что стражнику этим никак не поможешь, промолчал.

Утром, через несколько часов после рассвета, в подвал спустились двое крепких парней в обычной городской одежде.

— Шагай наверх! Завтрака не будет. Люди тебя уже заждались, — посмеиваясь, сообщили они.

— Могу перед встречей привести себя в приличный вид? — Дик сидел на соломенной постели и не торопясь вставать. Двое помощников исполнителя судебных приговоров схватили его за руки и потащили во двор.

У ворот полицейского участка стояла большая железная клетка на колесах, запряженная лошадью, как повозка. Судебный исполнитель держал белую лошадь за уздечку. Дверь клетки открыта. Дика втолкнули внутрь, привязав к каждому запястью длинную веревку. Лязгнул засов, клетка захлопнулась.

— Это легкое наказание за ложь, клевету и неуважение к обычаям нашего города, — сказал преступнику судебный исполнитель.

Дик сидел на дощатом полу решетчатой повозки, но за счет ее высоты, глаза исполнителя приговора и приговоренного сейчас на одном уровне. Двое помощников вытащили концы веревок наружу, сквозь прутья боковых стенок, строго посередине, влезли на края клетки, где по бокам оставался узкий железный карниз, и потянули, заставляя Дика встать в полный рост.

— Вы будете ездить на виду у всего города двенадцать часов, чтобы успели полностью раскаяться в своем неразумном поведении и словах, — исполнитель перевел взгляд на помощников: — Ровнее, левая рука низко. Выше тяните!

— Куда уж выше? — недовольно отозвались помощники. — Плечи и грудь онемеют, он задохнётся.

— Выше, я сказал! Дюйма на три.

Хотя помощники старались выполнить приказ старшего и тянули старательно, Дик сопротивлялся изо всех сил. Позволив им привязать запястья к боковым прутьям, так чтобы руки совершенно выпрямились, Дик лишался возможности двигаться. Поэтому он тянул веревки к себе, стараясь выгадать хоть лишние полдюйма.

Когда старший подал команду, веревки дважды обвили прутья, концы перебросили через верхний край клетки и закрепили там, на крыше, чтобы руки ни в коем случае не опускались. Помощники снова синхронно взялись за веревки с двух сторон, и с потолка спустилась толстая поперечная планка — деревянный брусок, проходящий от края до края клетки. Палка опустилась настолько, чтобы касаться затылка и не давать Дику высоко поднять голову. Он вынужденно чуть-чуть склонить лицо.

— Это ещё зачем?

— «Брусок вежливости», чтобы вы склонились в знак покорности, раскаяния, признания вины и уважения к горожанам, которые будут смотреть на вас.

— Но я ничего не признаю!

— Неважно. Таков обычай, — судебный исполнитель ещё раз придирчиво оглядел клетку с преступником и повел лошадь шагом по улице. Два помощника выкатили из ворот полицейского участка небольшие барабаны и со страшным грохотом пошли следом за повозкой.

«Зверинец!» — хмыкнул про себя Дик. В первые минуты он понял, что мучения от жары, жажды, криков толпы, грохота барабанов и невозможности двигаться, которые ему предстоят за весь день катания по городу в клетке, ничто в сравнении с тем, что может причинить верхняя планка.

Руки, поднятые чуть выше уровня плеч, быстро немели и, казалось, грудь сдавили железным обручем. Чтобы глубоко вдохнуть, всякий раз надо шевелиться, лучше всего поднять голову. А брус, упирающийся в затылок, мешал этому. Человека, который не мог свободно дышать, охватывала паника, он начинал биться в клетке, как птица, извиваясь, вытягивая шею и пытаясь выскользнуть из ловушки.

Дик вскоре тоже рад бы разбить голову об эту планку и кричать: «Выпустите меня отсюда!» Но внешне его страдания остались незаметны. Он помнил, что пока руки не онемели, дышать можно. Спокойно и не глубоко. Поэтому его задача сохранять хладнокровие, постоянно сжимать и разжимать кулаки, двигать плечами и не пытаться поднять голову, а время от времени осторожно поворачивать ее, чтобы сделать глубокий вдох, словно плывущий «мельницей». Если казалось, брус вот-вот перепилит шею, Дик как можно ниже опускал голову на грудь, чтобы хоть так не чувствовать давления на затылке. Он незаметно раскачивался на веревках, то расслабляя мышцы, то натягивая, чтобы снова ослабить.

Некоторое время он даже не замечал криков толпы и не слышал барабанов. А люди толпились вокруг, что-то резко выкрикивали, иногда бросались, чем под руку попадется, даже камнями. Иногда хватались за прутья клетки, тогда Дик видел близко их перекошенные лица. Чаще бледные, чем багровые. Судебный исполнитель, который вел лошадь, отгонял их, замахиваясь хворостиной на людей, а не на смирную клячу, которая не заслужила нареканий.

Люди не показывали на него пальцем и не смеялись, хотя Дик ожидал этого. Он видел, что зрители в нервном возбуждении, ведь сегодня у них большой праздник, первый день без дракона. Но веселья на улицах не заметно. Вернее, то, что шумело и волновалось, никак не назовешь радостью и весельем. Люди смотрели друг на друга и на проезжающую мимо клетку так, словно их самих захлестнула паника. Будто это им нечем дышать. Некоторые бежали рядом несколько кварталов. В основном, мальчишки. Когда у них не хватало сил, они останавливались и, чуть отдышавшись, свистели вслед.

Когда клетка второй раз съехала на главную площадь, толпа разгулялась. В Дика летели не только щепки и камни, но и огрызки яблок, фруктовые корки и косточки. Но смеха он так и не услышал.

«Неплохая тренировка для самолюбия», — мысленно усмехался он, глядя сквозь прутья на толпу с безумным азартом обступающую клетку. Иногда они так толпились, что мешали судебным исполнителям проехать. Уже десятку зрителей, не меньше, колеса отдавили пальцы. Их крики действовали Дику на нервы гораздо сильнее, чем попавшая по лицу арбузная корка. Странник не понимал, чего они лезут? Чего хотят? О чем думают? Он видел толпу, на лицах которой написаны страх, злоба, ненависть, сочувствие, веселье, радость, равнодушие… Но не мог прочесть, что говорят их лица. Они безумно… боятся?

"Не хочешь смотреть им в глаза, они противны тебе. Противно их стремление пробраться как можно ближе к решетке. Словно увидели редкого зверя. А не хочешь ли сам повнимательнее разглядеть их?

Ты привык к доспехам. Нравится чувствовать себя рыцарем? Неуязвимым для внешнего мира. Закрытым невидимой броней, о которую разбиваются все насмешки, боль, чужая сила и злость. И сейчас ты пытаешься закрыться, отвлечься. А кто сказал, что ты должен быть неуязвимым для боли? Тем более, для чужой? Может, иногда нужно чувствовать действительно то, что есть, без смягчения?

Ведь они так кричат для того, чтобы ты обратил на них внимание, снизошел наконец, попытался понять, что им нужно. Ты постоянно думаешь только о себе, Дик…

Согласен, в такой момент надо думать о чем-то выше себя, но не умею. Легко быть выше мелочей, когда есть цель и смысл. Но как вести себя с тем, смысла чего не понимаю?

Эти люди… может, стоит подумать о них? Признайся, что боишься их. А если разобраться, отчего они такие?

Проклятая клетка! Слишком маленькая! В другом городе у меня руки бы не достали до решетки под таким углом. Или вообще не достали бы, болтались бы на веревках. А здесь всё как по заказу…

Почему здесь практически все невысокие? Не из-за этого бруска, который гнет их к земле? Может, из-за дракона? Они, пятнадцать лет жили под его властью. Привыкли уступать ему, сами отдавали своих детей. Как они, интересно, тянули жребий? Вряд ли в этом участвовали сами дети. Значит, родители? Или отцы города из всех семей выбирали тех, которые сегодня отдадут жертву дракону?

Все, кто делал выбор, точно знали: их самих дракон не тронет. Но не знали, не приговаривают ли сегодня своего ребенка?..

Они так жили пятнадцать лет… Каждый день… Только потому, что боялись возразить. Боялись, что голодный дракон налетит на город и станет уничтожать непокорных, палить огнем и рушить дома. Каждый боялся, что тогда лично ему не спастись. Ведь у многих нет детей, можно и не опасаться жребия.

Они привыкли склоняться перед чужой волей. Привыкли считать себя слабыми, поставили себе заниженную планку силы, которая не давала поднять голову тем, кто возражал. Они стали думать, что если сами станут наказывать тех, кто способен прогневать дракона, с примерной жестокостью, то спасут город. Дракон будет доволен, его не побеспокоят, не откажут. У него не будет причин идти сюда и наводить порядок самому. Зачем дракону карать непослушных, если за него с этим прекрасно справится городской совет? А то, что пустой город ничего не стоит, это камни, пустые коробки и мертвые улицы, если в нем истребить людей, они забыли. Они слишком долго жили при драконе. Уже родились и выросли те, кто совсем не помнит жизни без него. Они считают этот порядок нормальным. Несовершенным, но привычным, налаженным.

Их души ссохлись и уменьшились. Они не привыкли поднимать голову, расправлять спину и плечи. Их учат одному закону жизни: не высовывайся. Иначе тебя заметят и съедят первым. Детей здесь, наверняка, пугали драконом с колыбели. Непокорные, уверен, все попробовали на себе эту клетку, которая учит тому же, только наглядно: не высовывайся.

Чем они виноваты, что не знают, радоваться им, плакать или рвать и метать от злости при виде тебя? При известии, что дракона нет больше. Ты ничего не знал о них. Об их страданиях и надеждах на избавление. В братстве тысячи рыцарей, но ни один не заглянул сюда за долгие годы их рабства. Они успели искалечиться, и в этом виноват не только дракон и они сами. Ты тоже виноват. Ты пришел слишком поздно. Никто не пожалел их, что ж им теперь встречать тебя с распростертыми объятьями?

А кто отменит годы, которые уже прошли? Кто вернет к жизни детей, отданных в жертву дракону? За полтора десятка лет их погибло… триста шестьдесят человек. Меньше. Некоторых смогли выкупить богатые родственники. Что ещё больнее для всех остальных.

Они растеряны, озлоблены и одновременно в них бурлит радость. Они предчувствуют перемены. Радуются им и боятся их. Без дракона им снова надо будет учиться самим отвечать за свои поступки, когда никто больше не будет их заставлять творить зло. Им станет нечем оправдать свою подлость.

Больше всего им сейчас хочется почувствовать свою силу, свою свободу. А силы нет. Ее хватает только на то, чтобы бегать и кричать, чтобы бросать в воздух шапки, цветы, камни… им сейчас всё равно, что бросить. Но думать они пока отказываются. Нет сил. Разучились. Кто-то уже и не помнит, как это? Кто-то даже не знает, что способен думать. А многие не верят, что это снова можно и необходимо. Думаю, их больше всех.

И что, не жаль тебе этих людей? Нет у тебя вины перед ними за то, что они такие? Ты сделал их такими. Ты их не спас. Сами они не сумели противостоять дракону. Они и не обязаны это уметь, они не рыцари, какой с них спрос?

Разве легко признать, что ты один смог то, о чем каждый из них мечтал, но никто не посмел сделать за долгие годы? Тебе это ничего не стоило! А для них это сотни погибших жизней, реки крови и слез. Ты видел себя со стороны, когда-нибудь? Как можно поверить, что дракона мог победить такой, как ты? Сам отобрал их победу. Сперва, у графа Холрея. А ведь он наверняка прятался там поблизости. Он решился на битву, но не смог довести ее до конца. Но граф всё-таки бросил вызов. Дракон злился, помнишь? Ты отобрал победу у их города. Они отказываются верить, что выродились окончательно, в них ещё сильна надежда. Для них лучше, если бы дракона всё-таки убил один из них. Не стоило их разочаровывать!

Не уверен, что они способны объяснить свои чувства, если бы их спросить. Они сразу объявили меня самозванцем, не думая, защищаясь от правды, которую не могли вынести.

Но не знал же!! Неужели им недостаточно посмеяться и прогнать меня, если не поверили? Чего они хотят⁈

Какой ты глупый, Дик… Всё могло быть иначе, будь они ещё способны смеяться. Посмотри, как перекошены их лица. Они не могут.

Что за скотина придумала эту планку? Сам дракон лично? Нет, боюсь, всё-таки люди… Сейчас сердце остановится…

Плохо тебе? Дня не можешь выдержать такой скрюченной жизни, а они так прожили пятнадцать лет! Это несколько тысяч дней… сколько, кстати? Триста на пятнадцать… и ещё семьсот пятьдесят… и ещё…

Нет, не могу… В общем, пять с половиной тысяч дней. Это больше, чем я прожил на свете.

Что от них могло остаться после такого? И что должно случиться, чтобы их души снова расправили крылья? Сейчас, пусть так варварски, но они празднуют победу. Им нужно убедиться, что ты слабее их, тогда они поверят, что ты всего лишь лжец и хвастун, ты не опасен. Тогда они отстанут. Им страшно, что это может оказаться правдой. И радость, что дракон убит, неважно кем, туманит их мысли, как вино. Они не знают сами, что им нужно, какие уверения, что дракон уже не вернется?"[1]

* * *

[1] (прим. Лины) Дик говорил, что если бы не этот случай, он не смог бы столько прожить в Мире-без-Чудес. Умер бы от потрясения очень скоро, от разрыва сердца, как всякий, кто внезапно полностью лишился всех привычных опор в жизни, которые нечем заменить. Так умирают люди неспособные жить в рабстве. И говорит, это к лучшему. Меньше мучений. А он был слишком закален за более чем тысячу лет странствий. Долго искал возможность помочь окружающим, жалел их больше, чем себя, не терял надежды найти выход… Всё это отвлекало и занимало время. Он отказывался поверить до конца в происходящее вокруг. Не верил, что это действительно норма мира наизнанку. И хотя отдельные люди там вполне нормально мыслят и хотят так же нормально жить, законы мира им не позволяют. Страшнее всего, что многие даже не могут понять и поверить, что можно жить и по-другому. Они считают, что у них всё правильно. Есть отдельные недостатки, которые возможно исправить, но в целом…

А я так думаю, это неудивительно. Слабые чахлые ростки, пробивающиеся сквозь камни, тянутся к солнцу и радуются каждому лучику света, капле воды. Они уверены, что совершают великий подвиг жизни и не замечают окружающей пустыни, не осознают собственного уродства и слабости. Они привыкли так жить. А если взять сильный тысячелетний дуб, вырвать с конями из родной почвы и поставить на бесплодный камень, где эти травинки превосходно растут, он никаким чудом не выживет. Ему для жизни недостаточно той малости, которой довольствуются все в том мире. Он погибнет там не от слабости, а от собственной силы.

Мне тоже жаль мир наизнанку, но они сами виноваты, что нарушают все законы нормальной жизни. Дика мне жаль больше. Он слишком многое оставил там, а тем людям это ничем не помогло. Для их спасения требовалось вмешательство Всевышнего лично, и то спасти сразу весь Мир-без-Чудес не удалось! Каждый человек пробивается к знанию и смыслу жизни там в одиночку, при огромном противодействии. Но некоторым удается найти себя даже там или суметь найти выход оттуда к нормальной жизни. Они — настоящие герои.