В двенадцать лет я занялась плаванием исключительно для того, чтобы позлить отца, но каким-то чудом полюбила его.

Мама брала меня с собой на соревнования, а папа пытался заманить меня новой парой коньков. Это никогда не срабатывало, но я потом часами смотрела на эти коньки. В последнее время, когда этот кислый вкус во рту усиливается, холодная вода уносит меня подальше от этих мыслей.

Мехар Чопра, одна из спортсменок команды Далтона по дайвингу, разрешила мне взять ключ от бассейна, чтобы пользоваться им в нерабочее время. Если вы не являетесь спортсменом NCAA, вам не разрешается им пользоваться, но, к счастью для меня, я помогла ей сдать экзамен по статистике в прошлом году, и с тех пор мы дружим.

Завершив последний круг с горящими руками и судорожно сведенными икрами, я выхожу из воды до начала послеобеденной суеты. Сменив мокрый купальник, я проверяю телефон.

Папа — Два Пропущенных Звонка.

Звонок от него всегда заводит меня в такую спираль, что я думаю, не дрянная ли я дочь, которая затаила глупую обиду, или же мое молчание вполне обоснованно. Первый раз он позвонил сегодня рано утром, и я игнорировала его до сих пор. Пока не увидела сообщение от него с текстом: «Позвони своему папе, Солнышко.»

Я не понимаю, что задерживаю дыхание, пока у меня не начинается головокружение. Разговор с ним испортит весь прекрасный день, поэтому я игнорирую и это сообщение. Я заканчиваю сушить волосы, и тут мой телефон звонит так непрерывно, что я уже знаю, кто это. Есть только один человек, который не понимает, для чего нужно уведомление о пропущенном звонке.

— Иногда мне кажется, что я заблуждаюсь, что моя дочь учится в колледже, потому что я уверена, что мой ребенок хотя бы позвонила мне.

— Мы вчера разговаривали, мам.

Дивья Престон склонна к преувеличениям. Я борюсь с желанием сымитировать разрыв связи, когда направляюсь в кафетерий на обед.

— Это слишком долго, — упрямо говорит она. — Твой отец сказал, что ты не отвечаешь на его звонки. Он не слышал твоего голоса уже несколько месяцев.

У моей матери тоже есть склонность заставлять мои уши кровоточить.

— Он может прослушать мою голосовую почту.

— Твое радиомолчание не приветствуется, beta.

Я тяжело вздохнула.

— Ты не можешь винить меня за то, что я не хочу с ним разговаривать.

Я не была дома с восемнадцати лет, изредка возвращаясь на каникулы. Однако и тогда я перестала ездить домой, потому что видеть, как отец притворяется, что мы счастливая семья, оставляло горький привкус во рту.

— И не собираюсь, но он прилагает усилия, чтобы наладить с тобой отношения. Твои сестры видели, как он изменился. Ты можешь хотя бы попытаться.

Ему понадобилось десять лет, чтобы захотеть попытаться.

— Он любит тебя, Саммер.

Ее слова свернулись в моем желудке, как молоко. Мой отец не может даже произнести слово "любовь", не говоря уже о том, чтобы почувствовать ее в каком-либо качестве, по крайней мере, по отношению ко мне. Он любит мою мать во всех смыслах этого слова. Я выросла в комнате, где их любовь душила меня, а я жаждала хоть кусочка. Только вот я поняла, что это принадлежит не мне. Не ребенку, которого они родили в восемнадцать лет и который чуть не сорвал хоккейную карьеру моего отца. И уж точно не старшей дочери, которая слишком много говорит и не боится желать лучшего для своих сестер.

— Я не сомневаюсь, — бормочу я, расплачиваясь за еду.

— Как насчет ужина? Мы можем заскочить в Бриджпорт. Я приготовлю твои любимые сладости.

Она знает мою слабость к ее гулаб джамуну⁴.

— Это мой последний семестр, я не могу взять перерыв в середине семестра.

— Хорошо, тогда во время весенних каникул.

— Конечно, — говорю я в знак согласия. — Я позвоню тебе позже, мама.

— Поговори с отцом!

К тому времени, как я прихожу в класс, в верхней части есть только одно свободное место. Прогулка по кампусу, а теперь еще и подъем на верхнюю площадку знойного лекционного зала, заставляет меня пыхтеть и отдуваться. Из-за четырех часов сна и опустевшей коробки с чаем мое настроение гораздо опаснее, чем обычно. Я едва держусь на ногах, когда до перерыва остается два часа. Карандаш в моей руке уже готов сломаться, когда кто-то отодвигает стул рядом со мной.

— Привет, Саммер, — щебечет Киан Ишида, сидящий слишком близко.

Я смотрю на него.

— Привет.

— Ты мрачная для человека с таким именем.

— Не приходилось слышать такого раньше, — я отворачиваюсь, но взгляд Киана продолжает согревать мое лицо.

— Мы можем поговорить?

Я смотрю на его искреннее выражение лица и сдерживаю раздражение.

— Конечно.

— Итак, я слышал о твоем задании. Если Эйден не поможет с твоим проектом, он будет на испытательном сроке, а учитывая, что ты занимаешься спортом, ты должна знать, как будет хреново, если капитан уйдет.

Я поднимаю бровь.

Этот парень действительно никак не уймется. Сначала общага, теперь посылает ко мне своих друзей?

— Ты что, его лакей?

— То ли товарищ по команде, то ли лучший друг. Либо то, либо другое, — он улыбается, ничуть не обидевшись. — Серьезно, я знаю, что он идиот, но не могла бы ты передумать.

— Ты только что назвал его идиотом. Почему я должна хотеть, чтобы он участвовал в моем проекте?

— Потому что он — твой единственный шанс попасть в программу.

Откуда, черт возьми, он это знает? Мой план по созданию альтернативного проекта провалился. Я поняла это, когда Шэннон Ли вышла из кабинета Лэнгстон, пытаясь заставить ее взять обратно ультиматум. Я выкинула свой альтернативный проект в мусорную корзину и ушла оттуда.

— Откуда мне это знать? У меня свои методы, Солнышко.

— Не называй меня так.

— Прости, — извиняется он. — Слушай, ты очень умная и можешь придумать что-нибудь еще, но нам нужно это. Команда готова помочь в любом случае.

Я оживилась.

— Вся команда?

— Да, если только ты разрешишь Эйдену участвовать. Он хороший парень, и ты скоро в этом убедишься.

— Мы говорим об одном и том же парне? Потому что тот, с которым я познакомилась, оскорбил мою профессию и сказал, что он не мой исследовательский эксперимент.

Он поморщился.

— Это звучит гораздо хуже, когда ты так объясняешь, но его намерения чисты.

— Ты можешь приберечь это для его речи шафера.

— Он искренний парень, — возражает он.

— И позволь мне угадать. В свободное время он спасает кошек из горящих зданий?

Его губы подергиваются.

— Слушай, поначалу он может показаться напряженным, но на самом деле он самый милый парень, которого ты когда-либо узнаешь. Тренер злится на него за вечеринки, но это была не его вина. С тех пор как он стал капитаном, он следит за тем, чтобы мы оставались в рамках своих возможностей. Единственная причина, по которой он расслабился, — это то, что у ребят были тяжелые времена дома, и он не хотел, чтобы они потеряли место, где могли бы забыть обо всем этом.

Должно быть, он видит, что мой взгляд смягчается, потому что продолжает.

— Он убьет меня за то, что я кому-то это рассказываю, но он тот самый парень, который устроился на работу на первом курсе, чтобы оплатить мои расходы, когда умер мой отец. Я бы потерял место здесь, уехав в Японию, но он сказал мне, что я получил финансовую помощь.

Ропот в классе затихает, и мы поворачиваем головы к профессору Чангу, который возобновляет лекцию.

— Подумаешь об этом?

Мой взгляд снова переходит на Киана, и я киваю. Моя концентрация ослабевает, и я провожу остаток лекции, дорабатывая свой проект. Уже через десять минут после лекции я подъезжаю к дому хоккеистов.

Когда я поднимаюсь по ступенькам, из парадной двери выходит Эли Уэстбрук. Единственная причина, по которой я знаю его имя, несмотря на мою позицию не знакомиться ни с кем из спортсменов колледжа, заключается в том, что на одной из вечеринок в прошлом году он позаботился о том, чтобы все добрались до дома в целости и сохранности. В том числе он лично развез по домам не менее тридцати студентов. Одной из них была очень пьяная Амара, которая клянется, что влюбилась в него в ту ночь.

— Эй, а Эйден здесь? — спрашиваю я.

Эли с любопытством наклоняет голову, увидев меня.

— Должен быть. Входи, — он отпирает дверь. — Наверху, первая дверь налево.

Дом неожиданно опрятен, учитывая, что они часто устраивают вечеринки. Слабый запах пота и алкоголя еще свеж в воздухе, но я полагаю, что он впитался в стены.

Постучав, я отступаю назад, но ничего не слышу. Нетерпение овладевает мной, и я стучу сильнее. Потом еще раз, ненадолго замирая в нерешительности, прежде чем толкнуть дверь вперед.

В комнате Эйдена царит полумрак от мерцания свечи. Кто бы мог подумать, что капитан учится при свечах?

— Я ждала тебя весь день, — промурлыкал знойный голос.

Я замираю, и мой вздох застревает в горле.

Голая. Совершенно, совершенно голая.

Девушка лежит на кровати Эйдена, взбитые сливки покрывают вершины ее бедер и соски, на тумбочке стоит миска с клубникой. Когда я издаю нечленораздельный звук, ее глаза находят мои, и она вскрикивает, заставляя меня отшатнуться назад и удариться о комод.

— Боже мой! Мне так жаль! — я поспешила уйти.

Как раз в тот момент, когда я собираюсь бежать вниз по лестнице, я натыкаюсь на кого-то. На кого-то очень твердого, с теплой грудью.

Я отшатываюсь назад и вижу, что Эйден смотрит на меня, озабоченность омрачает его поразительные черты. Он выглядит раздражающе идеальным с его точеными чертами лица и полными губами.

— Ты в порядке? — спрашивает он.

Мои глаза все еще широко раскрыты, и мне приходится заставлять себя моргать.

— Нормально, — пискнула я.

Он смотрит на дверь своей спальни.

— Ты была в моей комнате?

— В четверг, — отвечаю я, игнорируя его вопрос. — Наше первое занятие. Мы встретимся на катке.

Все его лицо озаряется.

— Я в деле? — он делает шаг вперед, словно собираясь обнять меня, но останавливается, когда я делаю шаг назад. Он прочищает горло. — Что заставило тебя передумать?

Маленькая речь Киана во многом повлияла на это, и когда я смотрю на Эйдена, я понимаю, что Киан не лгал. В его глазах есть что-то такое, что заставляет меня поверить в это.

— Твое отчаяние, — говорю я вместо этого.

— Жалость? Я приму это, — он улыбается.

Я поджимаю губы, чтобы не улыбнуться.

— Не устраивайся слишком удобно, ты на тонком льду.

Выражение его лица становится напряженным, как будто он раздражен этим замечанием. Но когда дверь его спальни скрипит, наше внимание переключается на девушку, тающие взбитые сливки не очень-то стараются оставаться на месте.

Эйден потирает затылок с застенчивым видом. Кончики его ушей слегка розовеют, и я восхищена тем, что Эйден Кроуфорд чувствует себя хоть немного смущенным. Девушка очень красивая и совершенно голая. Можно подумать, что он выставляет напоказ тот факт, что он постоянно трахается.

Прежде чем он успевает дать мне объяснение, которого я не хочу, я сбегаю по лестнице.

Проходит четверг, и я жалею о каждом шаге, сделанном в сторону холодного катка. На уединенном льду я слышу свист шайбы, попавшей в сетку.

Эйден настолько сосредоточен, что не замечает меня, машущую ему рукой со льда. Чистый талант виден по тому, как он двигается, не жалея пота. Контур мышц на спине пульсирует под обтягивающей футболкой.

— Эйден! — зову я, но он не поворачивается.

Тогда я пробую снова, на этот раз громче. По-прежнему никакого ответа.

На нашу встречу я отводила один час, еще одна лишняя секунда — и я едва ли наверстаю упущенный на этой неделе сон. Ворча, я делаю то, о чем не задумывалась. Я добираюсь до комнаты с запасным инвентарем и беру пару побитых коньков. Они слишком тесные, и моя лодыжка чувствует себя неправильно. От простого процесса завязывания шнурков у меня закладывает уши. Я отчаянно отгоняю воспоминания о том, что десять лет своей жизни надевала коньки, чтобы кататься с отцом.

Я скольжу по льду с ржавой формой, пока Эйден набирает скорость на тренировках.

— Эй, — окликаю я его, когда подхожу ближе, но он только посылает в ворота очередную шайбу. Мне надоело, и я коснулась его плеча, чтобы привлечь его внимание. — Кроуфорд!

Когда он поворачивается, я стою слишком близко, и его локоть ударяет меня в плечо, выводя из равновесия. Я вскрикиваю и падаю на лед, спина принимает на себя большую часть удара, а голова избегает удара об лед. Мысль о том, что мой череп расколот, вызывает дрожь по позвоночнику. В прошлом году появилось видео, на котором фигуристка из Далтона проломила себе череп на льду во время Олимпийских игр. С тех пор даже ступить на каток в Далтоне без шлема означало получить от сотрудников отгрызенную голову.

— Черт. Ты в порядке? — спросил Эйден, вытаскивая наушник из уха. — Я тебя не слышал.

— Хорошо, — бормочу я, все еще лежа на льду.

Его беспокойство утихает, когда он слышит мой тон.

— Если ты не умеешь кататься на коньках, вон там стоят конусы для детей.

— Очень смешно. Я прекрасно умею кататься на коньках, — я смахнула лед со своих бедер. — Я, наверное, смогу одолеть тебя в гонке.

Он смотрит на меня с весельем.

— Одолеть меня? Ты буквально все еще лежишь на земле после падения.

Он предлагает руку, но я поднимаюсь сама. Когда я восстанавливаю равновесие, я смотрю ему в глаза.

— Боишься?

— За тебя? Да.

Я смотрю на него пустым взглядом.

— Ты серьезно? — спрашивает он, не веря своему тону.

Я киваю.

— На что спорим?

— Что я выиграю.

Преувеличение, о котором я пожалела сразу же, как только произнесла его. Я уверена в себе, а не глупа, но сейчас его самодовольное лицо — достаточный вызов. Даже если завтра я, возможно, не смогу ходить.

— Я играю только на ставки.

Серьезно, он что, азартный игрок?

— Отлично. Если я выиграю... — я немного подумала, потом улыбнулась. — Ты должен безропотно соглашаться на все, что я предложу во время наших сессий.

Его челюсть застывает, и я улыбаюсь, зная, что он у меня в руках.

— А когда я выиграю, ты скажешь тренеру, что я был так великолепен, что твое исследование закончилось раньше времени.

У меня отпадает челюсть. Слишком много работы предстояло сделать. Слишком много анкет и опросников, которые нужно было заполнить. Я никак не могла самостоятельно получить точные результаты.

— Но это невозможно.

— Боишься? — он бросает мои слова обратно в меня.

Я скрежещу зубами, чтобы удержаться от наглого замечания. Я почти отказываю ему, но его нахальная ухмылка заставляет меня сжать кулаки и вспомнить, почему я не люблю хоккеистов.

— Ладно. Я все равно выиграю.

Его негромкая усмешка пробегает по моей коже.

— А еще говорят, что я нахальный.

— Уверенная, — поправляю я.

Это заставляет его улыбнуться еще шире, и я игнорирую его, чтобы проскочить к бортам.

— Прямой бросок на другой конец?

— Да, — говорит он, но все еще не прижимается спиной к бортам.

— Готов...

— Шлем.

— А?

— Надень шлем или мы не будем этого делать.

— На тебе его нет, — обвиняю я. — Твоя массивная голова сделана из стали?

— Я могу справиться с тем, чтобы не проломить себе череп. А вот в тебе я не уверен.

Я насмехаюсь.

— Что ж, очень жаль, потому что у меня его нет.

Мне действительно стоит его надеть. После посещения семинара по мозговой дисфункции в прошлом семестре, я лучше знаю, чем ставить под угрозу здоровье своего мозга.

Эйден поворачивается, чтобы взять что-то из-за сетки.

— Вот.

Я смотрю на шлем в его руке. Это не клетка, а козырек, который они надевают на некоторые тренировки.

— Как моя голова поместится в твоем шлеме?

— Лучше, чем биться головой об лед без защиты.

Я неохотно беру у него шлем и замираю, прежде чем позволить ему коснуться моих волос.

— Просто чтобы ты знал, ты нарушаешь распорядок мытья моих волос.

Он смотрит на меня безучастно, как будто здоровье моих волос имеет для него наименьшее значение. На моей голове шлем висит свободно, обеспечивая очень слабую защиту. Он вот-вот опрокинется.

— Затяни его, — говорит он, указывая на пряжку.

— Уже затянула, — я с силой дергаю за ремешок.

Он выдыхает и встает на коньки в нескольких сантиметрах от меня. Он так близко, что я чувствую его чистый запах, когда он возвышается надо мной. Как он умудряется не пахнуть отвратительно, ума не приложу. Если раздевалка — хоть какое-то свидетельство того, как сильно могут вонять хоккеисты, то он — аномалия.

Я смотрю прямо на него, когда он поправляет шлем. Его глаза почти гипнотизируют, и я слышу, как в моей голове звучит призыв отвернуться. Зеленый цвет похож на ореховый по краям, с золотыми вкраплениями. Когда он убирает волосы с моего лица, я вырываюсь из этого состояния.

— Если потянуть за левый ремешок, он станет туже, — объясняет он, натягивая его. — Должно затянуться прямо под подбородок, — он закрепляет его как может. — Хорошо?

Я киваю.

Он отъезжает назад.

— На счет три.

После обратного отсчета мы отталкиваемся от борта и несемся по льду. Он быстр. Безумно быстр. Я начинаю задумываться, почему я решила, что смогу выиграть у спортсмена уровня D1. Тем более что последний раз я каталась на коньках много лет назад. Мои ноги горят от нескольких пройденных шагов. Мои глаза плохо фокусируются на финише. Вместо этого я наблюдаю за его молниеносным движением, и в этот момент я спотыкаюсь о выбоину во льду.

Визг, который я издаю, должно быть, достигает его ушей, потому что я слышу скрежет лезвий еще до того, как падаю на землю. И снова.

Я вспоминаю, что защита головы очень нужна, особенно когда мой шлем смягчает удар при падении. Если не считать моей очень хрупкой гордости, я думаю, что со мной все в порядке, когда Эйден опускается на колени рядом со мной.

— Черт, похоже, это было плохо. Ты не ушиблась? — его холодная рука скользит к моей шее, чтобы приподнять меня. — Какой сегодня день? — неожиданно спрашивает он.

Не может быть, чтобы я ударилась головой настолько сильно, чтобы понадобилось обследование на сотрясение мозга. Меня больше беспокоит то, насколько промокли мои новые леггинсы.

— У меня нет сотрясения мозга.

— Рассмеши меня, — в его спокойном голосе проступают следы беспокойства.

— Четверг.

Пока он задает вопросы, я понимаю, что технически он еще не выиграл. И я тоже не проиграла. Сдерживая улыбку, которая начинает расцветать при этой мысли, я позволяю ему поднять меня с земли.

— Где ты сейчас находишься? — продолжает он, когда я встаю.

— Пялюсь на твою большую задницеобразную голову, — отвечаю я, прежде чем повернуться и рвануть с места, используя каждый мускул своего тела в своих интересах.

Эйден окликает меня, прежде чем его коньки заскрежетали по льду. Быстро. Мое тело горит, но я уже так близко, что чувствую вкус проклятых досок. Я не оглядываюсь, боясь, что даже один взгляд будет стоить мне жизни.