Правила дома

Мик крутит кубик на ладони, словно монетку.

— Новое правило, — объявляет он. — Торгуем правдой. Купил собственность — должен столу одну правду. Встал на чужую — можешь заплатить арендой или правдой.

Алистер шумно выдыхает:

— Это не сеанс психотерапии.

— А мне нравится, — говорю я, делая вид, будто мне не до смерти интересно, какими секретами они обменяются.

У Каспиана дергается уголок губ.

— Палата одобряет, — бормочет он, поправляя кривую подставку под стакан. Люстра над нами чуть заметно мигает.

— Видите? — ухмыляется Мик. — Демократия.

— Ладно, — уступает Алистер, указывая на меня. — Новенькая начинает.

— Ничто так не укрепляет доверие, как лёгкое посвящение, — фыркаю я и бросаю кубики. Восемь. Останавливаюсь на Вермонт-авеню. — Покупаю, — говорю, потому что она синяя — мой любимый цвет.

— Правда, — напоминает Алистер.

— Я наизусть знаю почти все стихи Эмили Дикинсон и читала большую часть ее писем. — Слова звучат горделиво, чего я вовсе не ждала. В прежнем кругу, до приемных семей, я бы ни за что в этом не призналась. Половина считала, что Эмили Дикинсон — это марка ароматических свечей.

— Почему именно она? — спрашивает Каспиан.

Я пожимаю плечами, чувствуя, как возвращается застенчивость.

— Она много пишет о любви, разбитом сердце, смерти. Темы близкие. — Выпрямляюсь. — Знаете, по воскресеньям она писала письма. Десятки тысяч. Представляете? У меня бы рука отказала к полудню.

— Раньше так и было, — замечает Алистер с важным видом. — У меня, между прочим, отличный почерк. — Он переворачивает альбом Каспиана чистой стороной вверх и, с преувеличенным взмахом руки, выводит витиеватым почерком: Алистер Крейн, эсквайр.

Я наклоняюсь и присвистываю:

— Ого. Пятерка с плюсом за каллиграфию и самомнение.

Настоящая улыбка, редкость для него, трогает уголки его губ, и сердце у меня глупо спотыкается.

— Эсквайр? Ты юрист? — спрашиваю я.

— Среди прочего, — отвечает он уклончиво.

— Юрист, врач, философ, — вмешивается Мик. — Алистер собирает дипломы, как другие — марки. От А до Я.

— Эй, — возмущается Алистер. — Учиться всю жизнь — это не порок.

— Да ну? — Мик наклоняет голову, усмехаясь. — И очень тебе пригодилось звание налогового консультанта?

Алистер фыркает и отмахивается.

— А у тебя, — спрашивает Каспиан, — какая любимая цитата Эмили Дикинсон?

Все трое поворачиваются ко мне. И под их взглядами трудно не расправить плечи — словно я действительно имею значение.

Я думаю с минуту.

— Мне нравится, как она однажды написала: «Мои друзья — мое богатство». Это было в письме. Мне близка эта мысль — что люди могут быть твоим домом. Самым ценным. — Плечи опускаются, в горле першит. — У меня когда-то так было. Настоящие друзья. Но после первой приемной семьи они перестали появляться. Я понимаю, нам тогда едва исполнилось шестнадцать, но все равно.

Повисает грустная, тяжелая тишина.

Мик тянется и кладет ладонь на мою.

— Вы все были детьми, Мэдди. Дай им, да и себе, немного снисхождения.

— Да, — шмыгаю я. А потом, собравшись, указываю на доску: — Твоя очередь.

Мик понимающе кивает. Бросает кубики, останавливается на Железной дороге.

— Покупаю. Правда. Мой отец построил наш дом собственными руками. Говорил, мужчину судят по тому, что переживет его самого.

Алистер одобрительно гудит, потом бросает, попадает на налог и аккуратно отсчитывает купюры.

— Правду правительству я не плачу, — замечает он сухо и передает кубики дальше.

Каспиан бросает, вытягивает карту «Общественная казна».

— Ошибка банка в вашу пользу, — читает, потом добавляет: — Все равно скажу правду. — Он касается пальцем небольшой зарубки на краю стола. — Я вырезал это в подростковом возрасте. Думал, вандализм сделает меня незабываемым. — Улыбается криво. — А вышло, что просто испортил мебель.

Я прыскаю. Следующий ход — «Отправляйся в тюрьму».

— Классика, — бурчу себе под нос.

Алистер торжественно поднимает карту «Выход из тюрьмы бесплатно».

— У меня есть твоя свобода. Что предложишь взамен?

— Говори.

— Вторую правду. Без лжи.

Я облизываю губы.

— Под каждой кроватью, где я сплю, лежит тревожный чемоданчик. Пусть даже это обычный пакет из супермаркета: вода, носки, батончик. Сейчас я нервничаю, потому что за моей спиной нет стены. Мне нужно видеть, откуда может прийти опасность. Я понимаю, это паранойя, и пытаюсь ее задавить логикой, но… страх все равно плывет наверху.

Все трое выдыхают, как по команде. Алистер будто хочет что-то сказать, но, как и тогда, когда кормил меня супом, передумывает. Вместо этого протягивает карту — как будто извиняется.

— Кидай.

Мы идем дальше по кругу. Каспиан покупает Водопроводные работы.

— Правда, — говорит Мик, поднимая бокал с посоленным краем.

— В этом доме я репетировал гаммы до крови на пальцах, — отвечает Каспиан. Глядит в сторону коридора. — Когда-нибудь сыграю тебе, Мэдди. Могу даже сочинить мелодию, если хочешь.

— Хочу, — киваю я, тронутая тем, что он бы это сделал ради меня.

Мик попадает на мою Вермонт, стонет и платит аренду.

— Ладно. Правда. — Он трогает подбородок. — Я скучаю по дракам. Никогда не чувствовал себя живее, чем с оружием в руке.

— Ты тогда был ужасен, — тихо говорит Алистер. — Весь в крови, улыбаешься как безумец.

Рука Мика замирает. Их взгляды встречаются, между ними вспыхивает что-то электрическое.

— Ладно, — говорю я нарочито бодро, ерзая на месте. — Хватит мрачной военной лирики на один ход. Чья очередь? — подталкиваю кубики к Каспиану.

Мик наливает мне еще.

Алистер покупает Парк-Плейс, и мы все хором пьем.

— Правда, — требую я.

Он ровно выравнивает карточку на столе.

— Я совершал поступки, которые нельзя исправить, — говорит он спокойно, но голос дрожит. — Не уверен, что искупление возможно. Но все равно пытаюсь. — Бросает взгляд на Мика, и в нем — целая жизнь.

— Ты слишком строг к себе, — тихо говорит тот.

Каспиан останавливается на моей второй голубой клетке и даже не торгуется.

— Можно я заплачу правдой? — спрашивает. — Я ужасно не умею доводить дела до конца. Особенно рисунки. — Поднимает почерневшие от угля пальцы. — Начинаю сотню — ни один не заканчиваю.

— Зато начинаешь, — говорю я, и он смущенно опускает голову, улыбаясь.

Снаружи дождь шуршит по окнам, будто любопытные пальцы. Мы продолжаем.

Мик покупает Сент-Джеймс.

— Правда. Моего младшего брата зовут Эйден, и я страшно по нему скучаю. Чем дольше я вдали от Шотландии, тем сильнее забываю, кто я есть. — Он кладет телефон экраном вниз, будто боится, что позвонит прямо сейчас.

Я попадаю на налог на роскошь и торжественно объявляю, что капитализм отменяется. Алистер сдержанно смеется.

Каспиан ставит фишку на клетку «Просто в гостях».

— Правда, — говорит тихо. — Я больше люблю кексы, чем торты. Они вкуснее, хоть тесто и то же.

— Я тоже! — восклицаю я, удивленно. Думала, только у меня такое.

Мы снова идем по кругу. Трижды плачу Алистеру аренду и дуясь, бросаю снова. Попадаю на «Бесплатную парковку».

— Правило дома, — объявляю. — Остановился тут — задаешь вопрос.

— Опасно, — замечает Алистер. — Продолжай.

— Чего вы хотите больше всего на свете? Без общих фраз вроде «мира во всем мире». Эгоистичный вариант.

Первым отвечает Мик:

— Воскресный стол, полный людей. Чтобы забывали вытирать сапоги, потому что разговорились.

Каспиан разглядывает древесные волокна.

— Выйти за пределы привычного. Хоть раз.

Алистер складывает руки.

— Быть в мире с самим собой, — говорит наконец. — И с теми, кого люблю.

Я тереблю карточку собственности.

— Чувствовать себя в безопасности и не путать это с скукой.

Каспиан кивает, задумчиво.

Мик проводит пальцем по краю бокала и почти шепчет:

— Хороший ответ.

Игра продолжается. Мы болтаем и смеемся, пока правду больше не нужно вытягивать — она льется сама собой. Люстра тихо гудит. Огонь урчит в камине. За окнами гремит буря. Мы играем дальше — пока единственное, что имеет значение, это успею ли я добраться от Марвин-Гарденс до старта, не заплатив Алистеру ни цента.