Если туфелька подошла...

Я — туфелька.

Маленькая металлическая фигурка медленно нагревается в моей ладони, прежде чем я ставлю ее на клетку «Получите 200 долларов зарплаты, проходя через старт».

Я усаживаюсь на пол, скрестив ноги перед низким журнальным столиком в гостиной, где они уже разложили игру. Рядом с рукой стоит мой стакан воды — на деревянной подставке с изображением ракушки.

Каспиан раздает мне деньги, его длинные пальцы движутся быстро и точно. Я выстраиваю купюры в аккуратные стопки — десятки, двадцатки, пятидесятки, сотни и пятисотки, будто порядок на столе может удержать хаос этой ночи подальше.

Он говорит, что партия только началась, и я успела как раз вовремя. Потом он выдавливает тонкую улыбку. На его лице она выглядит чужой, будто ее кто-то прилепил туда, но вопреки здравому смыслу это успокаивает. Может, потому что в этой неловкости есть попытка, будто он старается ради меня, хочет, чтобы он мне понравился, но не знает, как это сделать. Неуклюжий, странный, но по-своему трогательный.

Я улыбаюсь в ответ, широко, искренне, и в этот момент воздух разрезает голос, хлесткий, как удар кнута.

— Нет. Абсолютно нет.

Алистер стоит в нескольких шагах, плечи напряжены, взгляд впивается в меня. Глаза снова голубые — ни следа черного, но от этого его гнев не становится мягче.

— Она не будет играть с нами.

И вот я снова чувствую себя десятилетней — той, что стояла в стороне на школьной площадке, потому что была «слишком странной». Только теперь нет мамы, к которой можно убежать, нет рук, что обнимут и вытеснят боль из груди. На секунду мне хочется прижать ладонь к сердцу, чтобы унять жжение, но я вдыхаю, поднимаю подбородок и кладу руки на бедра.

— Почему?

— Потому что мы играем только втроем.

Я перевожу взгляд с доски на него, потом на коробку, лежащую на полу.

— Тут написано, что играть можно до восьми человек.

Он скрещивает руки на груди:

— Я сказал — нет.

Мой смех выходит резким, с каплей яда:

— Не уверена, кто назначил тебя Богом.

Его хмурый взгляд становится еще мрачнее, дыхание срывается на короткий смешок:

— Скорее уж противоположностью Бога.

Я уже готова огрызнуться, но в комнату врывается Пол Банян собственной персоной — с улыбкой широкой, как грудь.

— Великолепно! — гремит он, хлопая в ладони так, что Каспиан чуть не подпрыгивает. — Мэдди будет играть с нами! Замечательно!

Он встряхивается, как пес после купания, и по комнате разлетаются капли воды.

Мы с остальными поднимаем руки, чтобы прикрыться.

— Начинается дождь, — объявляет он, сияя, будто это лучшая новость на свете. — Настоящая буря! Идеально для Хэллоуина.

Будто по сигналу, гремит гром, стекла дрожат, лампы мигают, тени на стенах растягиваются, превращаясь в чудовищные силуэты.

Лесоруб запрокидывает голову и от души, громко смеется, смех катится по комнате, словно отголосок грозы. Даже Каспиан будто оживает: уголки его губ приподнимаются, почти превращаясь в улыбку.

Лесоруб подходит ближе, с силой хлопает ладонью по плечу Алистера так, что того слегка пошатывает.

— Ну же, Ал, — говорит он. — Давай хоть немного повеселимся.

И вот так — я в игре.