Живая — по-настоящему

Я просыпаюсь медленно, запутавшись в когтистых лапах кошмаров, как всегда. Картинки рвут меня изнутри: острые, бессмысленные. Наполовину возведенные пирамиды, вырастающие из бескрайней пустыни. Лязг мечей в битве. Горький запах горящей плоти. Кто-то кричит.

Я рывком сажусь, сердце колотится, дыхание рвется, словно я бежала километры напролет.

— Гребаные кошмары опять, — выдыхаю я.

Рука дрожит, когда я провожу ею по волосам, пытаясь загнать образы обратно туда, откуда они пришли.

Я вырубилась чуть позже шести. Часы на прикроватной тумбочке показывают немного за восемь. Я тру глаза, зеваю и повторяю себе, что это просто сны. Просто тупые, жестокие сны, от которых мне никак не избавиться.

Быстрый осмотр комнаты показывает: ничего не изменилось. Бархатные шторы все так же плотно закрыты. Пустая миска из-под супа стоит на столике рядом с наполовину допитым стаканом воды. Я выбираюсь из постели и допиваю остатки, чтобы увлажнить пересохшее горло.

Хм. И что теперь?

В комнате нет телевизора. Нет книг. Я покидала приемный дом так поспешно, что даже телефон не успела сунуть в сумку. Не то чтобы мне было кому звонить, даже если бы он был со мной.

Я сажусь в кресло и начинаю барабанить пальцем по столу. Хожу в ванную, включаю и выключаю краны. Прыгаю на кровати, как ребенок, проверяющий батут.

Потом снова оказываюсь в кресле. Смотрю в пустоту. Тишина давит, душит. Я тяжело, нарочито драматично вздыхаю. Скука убивает. Алистер сказал мне оставаться на месте, но к черту. Я не пленница. Могу хотя бы отнести грязную посуду на кухню и налить себе воды.

И только когда я крадусь вниз по лестнице, прижимая к груди миску и стакан, словно это контрабанда, я признаю правду. Дело не в посуде. И не в воде.

Я хочу узнать, что там происходит внизу.

Я хочу увидеть Алистера.

Есть в этом что-то вроде тяги, как будто невидимая нить тянется из моей груди к нему, тащит меня к нему, хочу я того или нет. Я понимаю, что это неправильно. Что-то сломанное. Я встретила его всего несколько часов назад, но ничего не могу с собой поделать.

«Сердце хочет того, чего хочет».

Это тоже сказала Эмили Дикинсон. Мое, видимо, хочет неприятностей.

Я только заворачиваю за угол и вхожу на кухню, как врезаюсь в кирпичную стену. Вскакиваю, миска и стакан вылетают из рук. Они разбиваются о плитку с оглушительным грохотом.

«Стена» вскрикивает.

Я отступаю назад и вижу его: около двух метров чистой мускулатуры, запихнутой в красно-черную клетчатую фланель, рукава закатаны, обнажая мускулистые предплечья, будто он только что закончил валить секвойи. Рыжие волосы, имбирная щетина, челюсть, будто вырубленная из камня. В общем, живой словарь под словом «настоящий мужик».

Он держится за грудь, как викторианская барышня, а зеленые глаза чуть не вылезают из орбит.

— Алистер! — пискливо, на высокой ноте, с густым шотландским акцентом выкрикивает он. — У тебя в доме девчонка! Живая!

Живая? А какой, по-твоему, я еще могу быть?

Я моргаю и сухо отвечаю:

— Остынь, Пол Банян. Я не собираюсь красть твой топор.

Его рот открывается, закрывается, потом снова открывается, как будто он не знает, спорить ему или извиняться. Смешно, учитывая, что он выглядит так, будто может поднять грузовик.

В кухню влетает Алистер — более взъерошенный, чем я его видела до этого. Он замечает меня и резко останавливается, глаза сверкают, голос становится жестким:

— Мэдисон! Что ты делаешь?

— Мне хотелось пить. Господи. Что, девушке нельзя просто попить воды? — парирую я и, не дожидаясь ответа, опускаюсь на пол. Начинаю собирать осколки руками, будто это хоть как-то поможет.

— Ай! Черт. — Острый край впивается в палец, и на коже выступает алая капля. Я смотрю вниз и не вижу всего происходящего, но вдруг Алистер оказывается рядом. Он наклоняется ко мне ближе, чем когда-либо прежде. Меня окутывает запах — чистый, чуть металлический, как летний дождь, ударяющий по раскаленному асфальту. Опьяняющий. От него у меня пересыхает во рту, и, клянусь, он исходит от него. Я замираю, поднимаю взгляд и вижу, как он смотрит на мой палец. Зрачки расширены так, что от голубого не остается и следа. Одна лишь черная бездна. Он облизывает губы, и что-то острое блестит в его рту. Далекая часть мозга кричит о тревоге, но звук глухой, слишком слабый, чтобы я его поняла.

— Алистер!

Рыжий, мой лесоруб-кошмар, врезается в него сбоку, бедром и плечом, отталкивая так сильно, что обувь Алистера скользит по полу.

— Вон. Сейчас же, — его голос низкий и грубый, полный власти.

Алистер рычит — звериным, хриплым, животным звуком, который дрожью прокатывается по моей груди. Потом резко отворачивается, спина выпрямляется, и он уходит прочь, словно его тащат на поводке, которого он не хочет. Лесоруб следует за ним.

Я остаюсь сидеть на полу, глядя им вслед, с кровоточащим пальцем и бешено колотящимся сердцем.

— Что, блять, это сейчас было?