Ты еще ребенок

Мы делаем ещё один круг маргарит — на этот раз клубничных. Мик достает из холодильника ягоды, покрытые крапинками, и взбивает их со льдом. Поскольку широкие бокалы уже заняты, коктейли разливаются по красным пластиковым стаканам, будто мы на вечеринке в общежитии.

Игра в Монополию набирает обороты: сначала разоряется Каспиан, потом Мик.

— Остались только ты и я, — говорю я Алистеру, сверкая зубами.

Он устало вздыхает:

— Дрожу от страха.

— И зря не дрожишь, — парирую я. — Я безжалостна. Высосу из тебя все до копейки.

Медленная, опасная улыбка тянет его губы.

— Осторожнее, малышка. Ты меня не пугаешь. Скорее наоборот.

— Я здесь не для того, чтобы пугать, — прищуриваюсь я, сосредоточившись на поле. — Я здесь, чтобы победить.

— Победить? — в голосе льется насмешка. — У тебя две железные дороги и парочка халуп в трущобах. У меня — Набережная. Ты детсадовец с копилкой, который решил уничтожить хедж-фонд.

Я тыкаю пальцем в его скопище синих отелей:

— Любая империя падает. Любой диктатор в итоге давится собственной властью. Наслаждайся своим зловещим королевством, пока можешь. Я выиграю. Смотри.

Он наклоняется ближе, голос становится мягким, шелковистым, с намеком на угрозу:

— Поверь, я смотрю.

У меня пересыхает во рту от жара в его словах.

Мик лежит на спине у камина, прикрыв глаза рукой, и стонет:

— Господи, да вы бы уже поборолись на руках и покончили с этим.

— Или перецеловались, — бормочет Каспиан как раз в тот миг, когда снаружи гром раскалывает небо, а свет в доме моргнув, гаснет и тут же вспыхивает снова.

Мы снова и снова обходим круг за кругом, ни один не может одолеть другого. Иногда Алистер вырывается вперед, потом я снова подбираюсь и перевешиваю чашу в свою сторону. Ничья, но в воздухе потрескивает электричество.

Наконец Мик садится, волосы взъерошены, на груди все еще нет рубашки, и весь вечер мы с Алистером и Каспианом ловим на себе искушение, смотрим украдкой, будто его тело само по себе сладкий яд, от которого погибнешь, если зазеваться.

— Скучно, — объявляет он наконец, как король, издающий указ. — Давайте прервемся с этой Монополией.

В движении, больше похожем на трюк акробата, он вскакивает на ноги и идет к сложной музыкальной системе Алистера. Поворачивает ручку и комната наполняется медленной, грустной мелодией. Я замечаю, как он бросает на Алистера быстрый взгляд, когда в песне звучат слова о разбитом сердце, и как тот дергается, будто старые шрамы вновь напомнили о себе.

Звук усиливается. Воздух становится плотнее. Поле забыто.

Одна мелодия перетекает в другую, еще медленнее. Я почти дремлю под ритм дождя за окном, когда надо мной падает тень. Поднимаю глаза и вздрагиваю. Передо мной стоит Каспиан, высокий, неуверенный, с протянутой рукой.

Под челкой скрываются глаза, голос робкий:

— Ты… хочешь потанцевать?

Я поражена его смелостью и чуть очарована. Медленно, чтобы не спугнуть, вкладываю ладонь в его. Моя кожа горячая, его — холодная, почти обжигающе прохладная, но я не отдергиваю.

Он осторожно притягивает меня к себе. Двигается неловко, будто не знает, как держать партнёршу, но когда я кладу голову ему на грудь, он вздрагивает, потом крепче обнимает — защитно, почти собственнически. Его подбородок опускается, касаясь макушки.

Я закрываю глаза и позволяю себе растаять, чувствую, как напряжение дня медленно разматывается, как нитка, тянущаяся из свитера.

— Моя очередь.

Голос режет воздух, и вдруг рядом — Мик. Без церемоний, словно игра в стулья, он отталкивает Каспиана в сторону.

— Мик… — начинаю я, но шепот Каспиана перебивает:

— Все в порядке. — Его улыбка крошечная, но настоящая, плечи расправлены, будто этот танец дал ему что-то нужное. Он отходит, стул тихо поскрипывает под ним, а я остаюсь стоять перед огромным мужчиной с широкой ухмылкой.

Музыка становится живее, быстрее, и Мик подхватывает меня, будто я невесома. Его руки стальные, надежные, он кружит меня до тех пор, пока мир не расплывается. Я смеюсь, задыхаясь, когда он останавливается, поднимает наши сцепленные руки и резко разворачивает меня, чтобы тут же вернуть обратно.

Я врезаюсь в него — грудь к груди, его тело твердое, горячее, через одежду пробивает жар. Мои ладони ложатся на его кожу, и я почти ахаю — под пальцами двигаются мышцы, как под броней.

Его улыбка тает, становится серьезной. Ярко-зеленые глаза темнеют, взгляд тяжелеет, обжигает. Воздух между нами гудит, натянутый, искрящийся. Он наклоняется, шепчет прямо в ухо, каждое слово ласкает кожу:

— А ты, Мэдди, чертовски хороша собой.

Комплимент не должен иметь значения. Он пьян, он безрассуден. Но эти слова вспыхивают во мне, сжигают тени, прилипшие к душе. На месте боли — тепло, фейерверк, который не остановить.

Я позволяю себе мгновение — просто купаюсь в этом взгляде.

В том, как он смотрит на меня, будто я редкость. Желанная. Красивая.

Его нос скользит по моим волосам, он вдыхает медленно, как дегустирует аромат.

— И пахнешь хорошо, — шепчет, целуя макушку. Поцелуй вроде бы невинный, но им не является. Его ладони, огромные, горячие, уверенные, опускаются ниже, разливая жар по спине, прижимая меня к себе.

Он не останавливается. Его губы задерживаются у виска, потом скользят ниже, к щеке. Дыхание касается кожи, и стоит лишь на полмиллиметра приблизиться и мы поцелуемся.

У меня подгибаются колени. Дышать невозможно. Мысли растворяются, остается только острое, невыносимое желание. А следом — вина. Перед глазами вспыхивает лицо Алистера. Вспоминаю, как держал меня Каспиан, бережно, почти нежно. В животе узел. Что со мной? Как я могу хотеть этого, его, когда внутри все еще болит от Алистера? Когда прикосновение Каспиана до сих пор на коже?

Я должна отстраниться. Не делаю этого.

Нос Мика скользит вниз по шее, он вдыхает глубоко, жадно.

— Так хорошо, — шепчет он. Щетина царапает кожу, и у меня бегут мурашки. Еще вдох — долгий, почти благоговейный.

— Сладко. Тепло. Как дым от огня.

Я поднимаю подбородок, поворачиваю голову, открывая ему доступ.

— Это… нормально? — его голос низок, хриплый, губы касаются кожи.

— Да, — вырывается раньше, чем разум успевает вмешаться.

Он целует шею, мягко. Я не успеваю сдержать стон. Не должна этого хотеть. Он — друг Алистера. Он огромен, неукротим, а мое тело все равно отвечает ему, плавится.

Мик спускается к ключице, проводит языком и я стону громче. Хочу посмотреть на Алистера, но боюсь.

Он будет в отвращении? Или равнодушен? Или возбужден?

Я сама не знаю, чего хочу.

Мик снова стонет, нежно прикусывает кожу, не оставляя следа.

Я заставляю себя посмотреть на Алистера. Мне нужно знать.

Он сидит на диване, ноги расставлены, плечи расслаблены, внешне воплощенное безразличие. Сердце проваливается. Ему все равно.

Но потом я встречаюсь с его взглядом и застываю.

Алистер не спокоен.

Его лицо — неподвижная маска, но глаза… глаза пылают дикой, первобытной яростью, такой, что мне становится страшно за Мика. Воздух звенит от напряжения.

Мик, ничего не замечая, облизывает место укуса, поднимает лицо, его губы замирают в миллиметре от моих.

Я не могу двинуться, завороженная черным пламенем Алистерова взгляда.

Прежде чем он целует меня, Мик делает вдох и… замирает.

— Подожди, — голос резкий, отрезвевший. Его глаза распахиваются, полны тревоги. Он снова втягивает воздух — уже не чувственно, а настороженно, как зверь, уловивший запах. Его нос касается моей щеки, шеи, волос, он вдыхает раз, другой, глубже — и отшатывается, ошеломлённый.

— Черт, — выдыхает он. Тело каменеет, страх заливает лицо, сметая весь хмель. — Это не дым. — Голос ломкий. — Алистер!

С дивана раздается низкое, сухое:

— Знаю.

Мик отталкивает меня, как оружие, готовое взорваться.

— Алистер!

— Я сказал, знаю! — рявкает тот, челюсть стиснута. — Я почувствовал, когда она порезала палец. Это в ее крови.

— Что? — мой голос срывается, страх холодит кожу. В камине пламя вспыхивает выше, будто питается моими эмоциями. — О чем вы говорите?

Безумный взгляд Мика устремляется к Каспиану.

— Каспиан?

Тот не моргает.

— Ее аура красная. И темнеет весь вечер. — Он смотрит на меня, не отводя взгляда. — Она вот-вот пробудится.

Мик вздрагивает. Из его обычного веселья не остается и следа. Голос глухой, хриплый, пропитанный ужасом:

— Господи… — Его огромное тело дрожит, лицо бледнеет, шрамы проступают резче. — Она нас всех убьет.

— Нет! — кричу я. — Нет, я не… я не такая! Я просто я! — Смотрю на каждого из них по очереди. — Скажите, что происходит!

Мик сглатывает, глаза расширены от страха. Его ответ звучит, как удар молота:

— Это не дым, чем ты пахнешь. — Голос ломается. — Это серa.

Кровь леденеет.

— Что это значит?

Мик смотрит прямо, губы побелели.

— Ты ведьма.