Все должно начинаться с большого пальца левой руки. Большим пальцем цуба выталкивается вперед, лезвие меча выходит из фиксатора хабаки. Говорят, что некоторые могут вот так — просто щелчком пальца извлечь меч полностью, чтобы он вылетел из ножен, преодолев сопротивление хабаки и усиленного устья ножен, вылетел и пролетел вперед — одним пальцем.

Но палец — это только начало. Одновременно левая рука начинает сдвигать ножны назад, а правая, с ударом вперед-вниз — падает на рукоять! Одним слитным движением — левая рука с ножнами идет назад, а правая на рукояти — вперед. Доля секунды и вот уже лезвие клинка извлечено полностью, теперь только довернуть рукоять и меч разрубит того, кто осмелился встать на пути его владельца, будь то хоть сам Будда.

— Сан-сан? — мягкий голос совсем рядом пробуждает меня от грез и мечтаний. Я моргаю, возвращаясь в реальность. Вообще говоря, никогда особо не любила спортивные соревнования и с трудом представляю, как сижу вечером в забитом пабе, горланя на телевизор, где проигрывает местная команда. Самой принимать участие в соревнованиях — куда ни шло, хотя и тут предпочту не напрягаться, но вот уж болеть за кого-нибудь считаю бессмысленным. Ведь это же не я проигрываю или выигрываю, чего переживать? Так что все эти радости болельщика за свою команду всегда были мне непонятны.

И это я говорю про спортивные шоу с трансляцией, со всей силой современного телевиденья, с выступлениями звезд и повтором на больших экранах крупным планом самых зрелищных моментов.

Наблюдать же за поэтическим поединком… да веселее смотреть как трава растет. Участницы поздоровались и сели по своим местам. Ударил гонг, зажгли ароматические палочки и девушки склонились над своими листочками. Вот и все события. Очень увлекательно.

— Слушаю вас, моя химэ. — поворачиваю я голову к Соно-химэ, которая меня и окликнула, возвращая в реальность.

— Ты тоже стих сочиняешь? — улыбается она мягко. — Я могу попросить у Госпожи Кагуя принадлежности. Трудно в голове все держать.

— Что? Нет, я вовсе не… — пытаюсь протестовать я. Какой из меня поэт? И тем более — в поэтическом поединке? Я как Сирано де Бержерак только и могу изобразить — «сложив стишок он очень рад, хотя под шляпой носит зад!».

— О. Как интересно. — нарисованные на белой пудре брови чуть приподняли вверх, Госпожа Кагуя, хозяйка Павильона Сосен и Цитр — изволила обратить на меня свое просвещенное внимание. Алые, подведенные губы — изогнулись в легкой улыбке, рука в двенадцати слоях шелковых нарядов — совершила повелительный жест.

И вот уже передо мной тоже вырос низенький столик с тушечницей, стопкой бумаги и семью кистями разного калибра и фасона. Пиши, дорогая.

Улыбка на лице Госпожи Кагуя говорит о том, что отказываться не вариант, они этого и ждут — отказа, признания своего поражения. Потому что вот она мякотка, самая суть скандала, то, о чем будут шептаться еще добрых два месяца, если только очередной бедняга в колодец пьяным не упадет или кто другой не оконфузится еще хуже, чем Соно-химэ.

Потому что самой скандальной личностью на этом турнире скорее всего являюсь я. И вовсе не потому, что обладаю красотой и утонченностью Госпожи Сидзуки, покоряющей взоры и умы. И не потому, что из знатного рода как Госпожа Соно, Принцесса Весенней Луны. Как раз, потому что ни то и ни другое, а смотри-ка — в постель к химэ вместе с наместником прыгнула. Чтоб вы понимали уровень скандала… ну это, как если бы поп-диву и кумира молодежи поймали за любовными утехами не только с каким-нибудь смазливым актером, но и с макакой одновременно. А на следующий светский раут она с собой эту макаку приволокла.

И теперь все общество вокруг потешается, глядя как макак пытается вести себя как человек и конечно же все с удовольствием подхватывают игру «давайте вести себя так, как будто ничего не случилось и эта макака — такая же как мы». Я не знаю, что за страсти сейчас кипят между поэтессами, но тут, на возвышении — идет своя игра. И она жестокая в своей изощренности. Так что я, как та самая макака — не могу отказаться от вызова. Если откажусь — признаю, что они правы. Если мой стих будет дурным — признаю, что они правы. Куда не кинь везде клин, но попытаться я могу… так весело, отчаянно, шел к виселице он, в последний час в последний пляс, пустился Макферсон.

Я закрываю глаза. Вдох. Раз, два, три, четыре. Выдох. Раз, два, три, четыре. Пауза. Выдох так, чтобы ничего не осталось, прикусить кончик языка и выдохнуть до конца, низом живота. Открыть глаза.

Опускаю взгляд вниз, на листок бумаги нежно-кремового цвета. Есть и плюсы в моем положении, никто не сказал, что я должна написать стих по теме сегодняшнего вечера, я могу написать о чем угодно. Понятно, что лучше было бы все же ближе к реалиям, но жестко меня в рамках никто не держит. Опять-таки и временные рамки не задали, у поэтесс там на площадке — горят ароматические палочки, течет время, а мне снисходительно махнули рукой — твори сколько хочешь, обезьянка. Это к плюсам. А к минусам? К минусам относится то, что я тут и правда как макака за рулем космического корабля, на что жать и куда давить чтобы что-то получилось — без понятия. Более того, каждое стихотворение тут должно следовать форме, одновременно быть актуальным, то есть откликаться на злобу дня — сезон, погоду, время суток, политическую ситуацию в стране и во дворце и все это не грубо, в лоб, а легкими намеками на птичек, веточки ивы, облака и течение ручья.

Может, лимерик написать? Ну типа —

Жил-был старичок из Монако

Его невзлюбило собако

Оно очень грубо

Рычало сквозь зубо

И дело закончилось драко…

Мда. Думай, голова, думай, шапку куплю. Или заколку. Может из Басё что-то написать? Но форму хайку тут еще не изобрели, тут пишут именно танку, не поймут. А из танка я и не знаю ничего… в голову лезет лишь Гамлет со своим «быть или не быть». Действительно, что благородней духом — покорятся пращам и стрелам яростной судьбы иль ополчась на море смут — сразить их противоборством? Умереть, уснуть… уснуть и видеть сны быть может. Хм. А кто же я — монах, которому приснилось что он бабочка или бабочка, которой чудится что она — монах?

Я вытягиваю руку вперед и вверх, чтобы освободить предплечье от широких рукавов и беру кисть. Теперь еще надо перенести мысли на бумагу…

Цикада в траве

поёт, что лето прошло.

Знала бы, что там —

за последней её нотой,

смолкла бы раньше? Не знаю.

Опускаю кисть и с удовлетворением смотрю на написанное. Адаптация Шекспира, монолога принца Датского на японскую эту эпоху. Наверняка топорно, наверняка посмеются, не примут, ну и пусть. Мы с моей химэ тут вдвоем немного не ко двору, наша задача — выдержать напор дворцовых сплетниц и злословов до той поры как не случится что-то еще более скандальное и только. Отбиться так, чтобы всем рты заткнуть — тут нужно или гением быть или Императором… и то будут сплетничать за спиной. На всякий роток не набросишь платок…

Аккуратно поставив кисть на подставку, я выпрямилась. Моя принцесса — потянулась ко мне и я дала ей прочитать свое творение. Она погрузилась в чтение, чуть нахмурив свои бровки, а я тем временем — осмотрелась. Обратила внимание на площадку со столиками, где сидели поединщицы.

От команды Ив выступала госпожа Тамако-но Найси — дама лет двадцати пяти, с тем особенным холодноватым лицом, которое в придворных кругах принято называть «лицом для парадного портрета»: правильное до того, что почти неживое, и оттого вдвойне опасное, потому как никогда не поймёшь, что за ним. Наряд её был выдержан в самых бледных оттенках сосновой хвои, почти серый, и единственным цветным пятном служил пояс — глубокого мохового тона, расшитый мелкими серебряными нитями, складывавшимися, если приглядеться, в узор из перевёрнутых лодочек.

От команды Лазури выходила самая старшая в команде, дама уже за тридцать, с тонким, чуть усталым лицом. Госпожа Хоси-но Кими, вдова какого-то военного из не самых знатных, но и не совсем безродных — Ичи мне про неё успела шепнуть ещё утром, что Хоси славится двумя вещами: умением слагать стихи, в которых под кротким покровом всегда лежит нож, и тем, что после смерти мужа отказалась постричься в монахини, чем нанесла оскорбление сразу всей родне покойного. Наряд её был самого тёмного из лазурных оттенков, почти чёрного — траурного, и это тоже был ход: вдова выходит говорить про утренний туман в чужом саду, и попробуй её упрекни.

Дымились две палочки благовоний — одна у столика Тамако, другая у столика Хоси, — и тонкие струйки серого дыма потянулись вверх, чуть отклоняясь к галерее, потому что во дворе гулял лёгкий сквозняк. Запах был сладковатый, с примесью чего-то горького — кажется, сандал с чем-то ещё, чего я по неопытности не различила.

Получается, что я быстрее их всех стих сложила? Хм. Перепроверить? Или еще один написать? О том, какие они все тут гадюки и что я лучше в яме со скорпионами и змеями буду ночевать чем с ними в разведку пойду, по крайней мере скорпионы и змеи твари простые и с ними всегда можно договориться.

Смотрю на Соно-химэ, которая возвращает мне листок и округляет глаза и рот, как будто говоря: «Ооо, ты только посмотри, какую гадость моя фрейлина принесла!». С таким вот выражением смотрят на кота, который с улицы дохлую птичку приволок и теперь сидит, гордый собой и своей добычи, ожидая похвалы.

Задумываюсь. Время у меня еще есть, надо мной не каплет, чего зазря кимоно протирать, напишу сколько смогу, а там — выберу то, на что Соно-химэ среагирует хоть чуточку иначе чем на Таму, которая положила добычу на шелковую подушку с утра.

И… если продолжать злостно плагиатить Шекспира, то… Офелия? Химэ чем-то на Офелию похожа, та тоже вечно ходила как пыльным мешком по голове стукнутая «хочу вернуть ваши подарки, принц… ваши добрые слова». Как там ответил Гамлет? Будь ты чиста как лед и невинна как снег — ты не избегнешь клеветы.

Белый рукав

запачкать может и тень

ветки случайной —

что же сказать о деве,

живущей у всех на виду?

И вообще, как там?

'И клевета на прелести всегда,

Как черный ворон на лазури летней…

Тля избирает нежные цветы,

А ты и есть нежнейшее цветенье'.

И… я убираю листок в сторону и продолжаю писать. Еще стих. И еще. Может быть я не самая лучшая поэтесса, может быть, я не умею писать, как тут принято и не знаю все сплетни и события двора, но у меня есть преимущество — я стою на плечах гигантов! Шекспир, Бернс, Браунинг, Маяковский, Пушкин, Пастернак, Лермонтов, Басё, Ли Бо, Ли Цинчжао… между вами и мной — тысяча лет форы. Еще стих. Больше я не боюсь экспериментировать с формой, к черту традиционные слога и рифмы, время резаного, эмоционального стиха, Маяковский и Есенин — литературные хулиганы, в Париже живу я прекрасно, женщин имею до ста, мой член как сюжет в легенде из уст переходит в уста…

В Киото живу

прекрасно. Женщин имею

до ста. Мой стих

из уст в уста переходит.

Нефритовый стержень.

Вот за такой стих меня тут точно четвертовать должны… или казнить через прочтение дурных стихов вслух на городской площади… кто у нас на очереди? Роберт Браунинг? Джон Китс? «В стране Ксанат благословенной, дворец построил Куба-хан, там Альт течет…»

Звучит гонг, и я поднимаю голову. Палочки благовоний закончились, поэтессы готовы к декларированию своих стихов. Я покосилась на сидящую рядом Соно-химэ. Она смотрела на мои листочки с выражением, которое лично я считывала, как пограничное между недоумением и лицом священника в маленькой церквушке деревенского прихода как раз перед тем, как вызвать экзорциста.

Тем временем, на площадке перед нами Госпожа Митико предложила выступающим прочесть свои стихи. Первой, как и полагается по правилу — представительница принимающей команды.

Тамако поднялась, держа лист обеими руками, и прочла — голосом ровным, чуть глуховатым, в той манере придворного чтения, когда каждая гласная чуть тянется, а согласные едва обозначены:

В саду чужом —

как тонок туман на заре,

как сладок шёпот.

Но роса на рукаве

выдаст и гостя, и путь.

И села, не глядя ни на кого. Я моргнула, чувствуя, как и у меня на лице появляется недоумение. Нутром я чувствовала, что где-то в этом вот творении придворной дамы есть намек на наместника Татибану, на Соно-химэ и даже на меня и на то, что во внутреннем дворе Дворца Императора разврат и бардак творится, а некоторым так вообще лучше помолчать, но где именно? Вроде бы нас оскорбили, но как? Если я кого оскорбить захочу, то в моих словах вы ни росы, ни тумана ни «сладкого шепота на рассвете» вы не услышите… разве что про родственные связи и половые привычки…

Про себя решаю с Ичи поговорить потом, может она мне разъяснит что тут происходит… нет, про «утренний туман» я в курсе, тут так обозначают любовника что поутру через окно ноги уносит, «в саду чужом» — тоже понятно, не по чину Татибане Соно и наоборот, а тут еще и я. А вот «роса на рукаве» — это про что? И «выдаст и гостя, и путь» — тут намек что все узнают кто приходил? Да и так все знают…

Кто различит

в тумане — чей это сад,

чей это гость?

Только тот, кто и сам

ходит знакомой тропой.

— тут же парирует выпад Хоси-но Кими и все — ахают, прикрываются веерами, по рядам зрителей идет легкий шепоток. Поэтическая дуэль недаром названа дуэлью, сперва каждая пишет свое, но мгновенная импровизация, умение перевернуть ситуацию и слова в свою пользу — тут ценятся намного выше, чем размеренность слога и стройность рифмы. И этот укол Хоси-но Кими я все же сумела считать «только тот, кто и сам ходит знакомой тропой», да это же самое обычное «сама ты шлюха!», только в реалиях высокой поэзии внутреннего двора Императорского Дворца. То-то по рядом шепоток пошел… а Тамако аж пятнами покрылась.

Знакомой тропой —

да, хожу. К могильным камням,

да к храмам святым.

А иными тропами —

Младые монахини ходят.

— выпрямляется Тамако-но Найси и все вокруг — ахают уже ее стиху. И… опять нутром чувствую жесткий панч, но где? «Знакомой тропой, да, хожу» — не отрицает. Но проговаривает что к могильным камням и храмам… строит из себя святую, защищается, это проигрышная позиция, если я что-то понимаю в таких вот рэп-баттлах эпохи Хэйан, то нужно атаковать, от обороны не выиграть. Но про храмы и монашек — это намек на то, что сама Хоси-но Кими отказалась в монахини пойти, ага. «Младые монашки» — намек на возраст и распутство? Получается, что в переводе на нормальный Тамако сейчас сказала «если я куда и хожу, так помолится за твою грешную душонку, ведь ты настолько шалава что даже монастырь тебя не принял». Как-то так.

Молодой росток —

ещё не знает, что значит

утренний иней.

А ведь по нему уже

не одна нога прошла.

— снисходительно улыбается Хоси-но Кими и тут уже и намеков никаких не надо. «Молодой росток» — мала еще да соплива чтобы меня поучать, девчонка. «Не одна нога прошла» — кто только тебя в твоей спальне не валял, такая юная, а уже такая испорченная, ай-яй-яй…

Госпожа Тамако только веер свой в руке стиснула и лицом побелела. Видно было что много чего сказать хочет, но чтобы вот в стихотворной форме и изящно — не сумеет сейчас. Ей бы пальцами в волосы этой Хоси-но Кими вцепиться… ан никак. Поэтический поединок, надо понимать. С сочувствием хмыкаю, сама бы сейчас лучше не стихи писала, а пинки и подзатыльники раздавала и первые — этой гадюке Госпоже Кагуя.

Тем временем Госпожа Тамако-но Найси, выпрямилась так, что казалось — позвоночник у неё не из косточек, а из единого костяного прута, и прут этот сейчас вот-вот треснет в самой своей середине. Веер в её руке был стиснут до того, что белые костяшки пальцев проступили сквозь пудру, а пудра эта на щеках — потеряла свою ровную, фарфоровую гладкость и пошла теми самыми пятнами, которые в дамских покоях называют румянцем гнева, а в покоях мужских — пятнами поражения. Губы её шевельнулись раз, другой… Наконец она сделала то, что в этом изысканном кругу считалось самым тяжким и самым честным признанием поражения: положила кисть на подставку, сложила руки на коленях и склонила голову — не низко, ровно настолько, чтобы все поняли: больше она ничего не скажет.

По рядам зрителей пронесся тот особенный шелест, который я уже научилась узнавать, — шелест разом раскрываемых вееров, за которыми прячут торжествующие, сочувствующие и злорадные улыбки, и который в придворном обиходе заменяет собою аплодисменты, свистки и крики «позор!» одновременно. Кто-то в задних рядах позволил себе короткий смешок, тут же оборванный — но услышанный всеми. Хоси-но Кими не улыбнулась, не повела бровью, не сделала ровным счётом ничего, что выдавало бы её торжество. Победитель, которому победа досталась настолько легко, что и радоваться-то не о чем.

Раунд был проигран, и проигран позорно — не по очкам, не по тонкости слога, а по тому, что одна из дуэлянток замолчала, когда говорить было её прямой обязанностью. И позор этот, по всем неписаным законам дворцовой арифметики, расходился концентрическими кругами от столика Тамако — сначала к её команде, потом к павильону, и, наконец, к самой хозяйке павильона, которая эту поэтессу выставила и которая за неё теперь отвечала своим именем.

Госпожа Кагуя сидела всё с той же фарфоровой улыбкой, какой встречала нас при входе, но я, уже немного научившаяся читать эти лица, нарисованные поверх лиц, увидела, как чуть дрогнула у неё одна нарисованная бровь — едва-едва, ровно на ту долю миллиметра, на которую дрогнула бы струна цитры, под ногтем красавицы. И эта дрогнувшая бровь означала, что внутри, под двенадцатью слоями шелка и под двумя слоями пудры, Госпожа Кагуя сейчас раздумывала очень быстро и очень неприятно для себя — куда бы отвести глаза собравшихся, пока её поэтесса не сделалась окончательным посмешищем сезона.

И тут её взгляд — медленный, ленивый, как у кошки, выбирающей, какую из двух мышей сегодня съесть, — остановился на мне.

— А вы, моя дорогая, — пропела она тем самым голосом, в котором мёда было ровно столько, чтобы прикрыть лезвие, но не настолько много, чтобы кто-нибудь по-настоящему поверил в мёд, — кажется, тоже что-то там у себя начертали. И не одно даже, а несколько. Какое усердие. Право же, нельзя оставлять такое старание без награды — покажите-ка нам, что вы там… написали. Это будет… забавно.

Аматэрасу, что я тут делаю, — промелькнуло у меня в голове, лучше бы мне в атаку идти с примкнутым штыком на пулеметы… я сглотнула и поднялась на ноги. Взгляды всех собравшихся мгновенно сфокусировались на мне. Быть или не быть — вот в чем вопрос…

Цикада в траве

поёт, что лето прошло.

Знала бы, что там —

за последней её нотой,

смолкла бы раньше? Не знаю.