Остаток дня пролетел как на крыльях, Матушка, наученная горьким опытом отпускать меня наружу Павильона Хризантем, отказалась и потому я больше суетилась внутри — протереть пыль, сложить книги и документы, проследить чтобы носильщики не перепутали куда поставить сундуки с дарами на смотрины и накормить трехцветную умницу Таму, которая весь день ходила за мной хвостиком, видимо задавшись целью непременно запутаться в ногах и уронить меня на пол.

Так что к вечеру я совершенно вымоталась и усталость была не сколько физическая, не так уж много я и сделала. Усталость была моральная, эмоциональные качели этого дня выжали меня как половую тряпку — досуха. Это не говоря уже о том, что ночь и утро у меня выдались не самые тихие, сперва пробраться в Павильон Весенней Луны, потом спасти наместника Татибану от мечей гвардейцев, потом сидеть голой перед этим самым наместником, оправдывая свое появление, затем — лежать в догэдза перед Матушкой, потом — терпеть насмешки знатных дам и снова стоять голой перед тремя уродами, мнящими себя поэтами, и наконец — снова лежать в догэдза перед Матушкой.

Как по мне так жизнь моя стала весьма однообразной и предсказуемой — или я голая стою перед кем-то, или в догэдза на полу лежу. Порой — и то и другое сразу.

Императорский Дворец, дамы и господа, непередаваемая гамма ощущений. Только задница пупырышками покрывается от холодного ветра. А потом еще полдня рутинной работы внутри нашего павильона. Ичи и Ни были вовсю заняты подготовкой к смотринам, Госпожа Фудзино убыла куда-то в компании нескольких фрейлин и неизменной Ханами… и вернулась только к вечеру. Так что команду «отбой, суши весла» я получила только тогда, когда уже с ног валилась от усталости и недосыпа. И среагировала на нее как всякий морской пехотинец в любую эпоху — упала и заснула, и была счастлива как червяк в яблоке.

Спала я как будто упав спиной назад в непроглядную темень и мне ничего не снилось, и я не просыпалась среди ночи, а разбудил меня стук отодвигаемой дверной панели. И я знала, что уж кто-кто, а Ичи вполне могла приподнять дверь и отодвинуть ее бесшумно, значит — хотела разбудить.

— … доброе утро, Ичи. — сказала я, садясь на футоне и усиленно сдерживая зевоту. — Извини, сейчас же встану и помогу.

— Прошу простить меня, эта недостойная слишком громко вошла в ваши покои! — склонилась в догэдза Ичи, спрятав свое лицо внизу. — Этого больше не повторится!

— Чего? — моргнула я. Протерла глаза. Так и есть — Ичи лежит на циновке передо мной, распростёршись в поклоне, а рядом с ней — поднос. На подносе — горячие влажные салфетки, большая чаша с водой, в которой плавают лепестки цветов, два гребня и черная лакированная шкатулка с рисовой пудрой. Все то, что мы обычно приносили с утра в покои Госпожи Фудзино.

Глядя на этот натюрморт из подноса и лежащей рядом Ичи, я прищуриваюсь. Так вот в чем дело. Мой статус начиная с этого дня меняется. Отныне я — фрейлина а не дворцовая дева. Проще сказать — «подружка», а не «служанка». Если же сложно, то там столько рангов и их оттенков, что легче трехтомник китайской поэзии выучить, чем разобраться во всем этом хитросплетении. И мало того, внутри системы рангов еще и свои модификаторы есть, совсем как в драконьем покере — Луна в ретроградном Меркурии, все девы, чьи имена заканчиваются на «ян» — прирастают в ранге на две единицы.

Однако сейчас важно не это. Для Ичи и Ни я — младшенькая. Пришла на службу в Павильон Хризантем позже их, да еще и возрастом младше. Тем не менее волею судеб меня подняли в рангах не просто до фрейлины внутреннего двора, а до Старшей Фрейлины — а все, потому что у Соно-химэ я первая фрейлина буду. И сейчас Ичи проверяет меня — не зазналась ли я, не задрала ли нос. Потому что из всех испытаний вода и пламя не так меняют человека, как медные трубы — испытания славой и богатством.

— Ичи-онээ-сама. — я разворачиваюсь всем корпусом к ней и в свою очередь — склоняюсь в догэдза. — Позвольте же мне назвать вас своей старшей сестрой. Вы заботились обо мне с того самого момента как нога этой девушки коснулась пола в Павильоне Хризантем. Я никогда не позволю себе взглянуть на вас свысока, Онээ-сама.

— Извините, но отныне вы являетесь Старшей Фрейлиной Принцессы Весенней Луны, Госпожи Соно-но Цубонэ. — не поднимает головы Ичи. — Я не могу принять такого отношения!

— Как я могу позволить себе стать выше той, кто заботилась обо мне? — говорю я и это не только часть неизменного ритуала тут когда одна сторона упрашивает а вторая дает себя упросить, нет. Ичи и в самом деле заботилась, переживала и помогала мне, как и Ни. Мы втроем были как сестры, похожие внешне, в одинаковых нарядах, одного роста. И когда вчера мне пришлось туго в той беседки в кустах камелии — именно Ичи появилась там, якобы с подогретым сакэ. Что она могла бы сделать, случись что? Не знаю и знать не хочу, может ничего бы и не сделала, просто наблюдала бы, скрепив сердце, но одно ее присутствие помогло мне не сорваться.

А еще она старшая над нами и именно она показала мне что личные служанки Фудзино — могут еду брать на кухне в любое время и не отчитываясь, сама меня провела и поварам представила… и это вовсе не мелочь! Доступ к нормальной еде, не ограниченный доступ — это же мечта любой дворцовой девы, которых обычно кормят впроголодь, лишь бы ноги таскали. Уверена что это не потому что Император жмотится на рис с мисо-пастой, а потому что конечно же воруют на всех этажах власти, а умэмэ — безгласные и безвольные, они и сказать не могут ничего.

Так что знакомство с поварами и «теперь ты можешь есть вволю» — это очень и очень круто в местных реалиях. Тем более что как выяснилось — не у всех знатных дам такая привилегия есть.

— Нет! Я не могу позволить себе встать даже рядом со Старшей Фрейлиной свиты Принцессы Весенней Луны! — вжимается в пол Ичи.

— Ой, ну честно говоря там свиты-то… я одна и две калеки. — вздыхаю я и Ичи — прыскает в пол. Поднимает голову и смотрит на меня, качая головой.

— Ничему ты не учишься, Сан-сан. — говорит она. — Съедят тебя при дворе, как есть съедят. Только потом ко мне плакать не прибегай.

— Почему это? — возражаю я, улыбаясь. — Еще как прибегу. Буду у дверей твоей спальни лежать и хныкать.

— Представляю себе зрелище. — усмехается Ичи. — Жаль с тобой расставаться, Сан-сан, но отныне ты и правда выше статусом. Негоже таким как ты с нами якшаться… так что на людях — ни-ни, хорошо?

— Только если ты останешься моей старшей сестрой, Ичи-онээ-сама.

— Да уж, задала ты Матушке задачку… давай-ка я тебя влажными полотенцами протру.

— Обязательно? Я и сама могу…

— С ума не сходи, Сан-сан, теперь так положено. Привыкай. Вам в павильон Весенней Луны надо будет еще служанок набрать. Я тебе скажу каких. Ну-ка… ты чего, без нижней рубахи спишь?

— Жарко же.

— Вот потому про тебя во дворце слухи и ходят. Легкомысленная ты, Сан-сан… руку подними.

— Как скажешь, онээ-сама.

— … имей в виду, на химэ Весенней Луны после случившегося начнут снова… внимание обращать. — говорит она, протирая влажным полотенцем мне спину и плечи. — Как в прошлый раз. Наверное месяца два ее травили прежде чем Коничи-сан в колодец пьяным упал и на него переключились… вернее на его вдову. Так что… ты стихотворения то слагать умеешь?

— Обижаешь. Еще как. Например —

Спину её

сестра обтирает в тиши —

и думает, верно:

скоро уже не моя,

скоро в чужом дому… — выдаю я сходу. Ичи приостанавливается и шутливо стукает меня по плечу полотенцем.

— Ишь чего решила, негодница. — улыбается она. — Никуда ты не денешься. Ты всегда будешь моей непоседливой Сан-сан. Но… стихи ты и правда умеешь слагать. И на язык острая. Если сумеешь Соно-химэ от сплетниц и злословия отбить — ее статус заметно вырастет. Понимаешь? — она убирает полотенце в сторону. — Давай я тебе волосы расчешу… коротковаты они у тебя все-таки. Жаль.

— Так удобнее.

— А с длинными — красивее. У тебя вон четыре заколки что носить нужно.

— … — я вздыхаю. Она права. Здесь каждое появление в свет — это демонстрация своего отношения и намерений без слов — одним нарядом, а у меня и алфавита для этого не хватает, у меня всего пять нарядов и те даренные Матушкой. Но заколки… три принадлежат господам из знатных родов — Фудзивара, Тайра и Киехару. Не носить эти дары — все равно что сказать, что чихать я хотела на них и их предков, чихать и плевать. А такое себе не все позволить могут — на Фудзивара плевать. Там так в ответ плюнуть могут, что утонешь.

А поскольку носить в волосах одновременно четыре (включая заколку-стилет от Матушки) заколки или почти килограмм металла и нефрита — тяжеловато, да и стиль нарушает… то надо «выгуливать» заколки по очереди. И еще совмещать это с днями лунного месяца, так чтобы никого не обидеть и… у меня уже голова заболела.

— Ладно. — говорит Ичи и от ее дыхания совсем рядом по коже спины и шеи бегут мурашки. — Ладно, сегодня ты пойдешь со своей заколкой. «Маленькая жемчужина», а?

— Это не просто заколка… — предупреждаю ее я, доставая искомый предмет, завернутый в тряпицу у изголовья. — Видишь? Больше половины острия — закаленная сталь.

— И держать удобно. У Ханами такая же, только с Хризантемой. — Ичи взвешивает заколку в руке, перехватив ее как оружие. — Матушка всерьез на тебя рассчитывает, Сан-сан.

— Да? Как по мне так выкинули меня из Павильона Хризантем как побитую собаку…

— Да, да. И пять нарядов дали из лучшего ханьского шелка в цвета наступающей весны и твоей будущей химэ. И… это. — она осматривает заколку. — Если бы ты осталась — тут была бы хризантема. Но… маленький жемчуг? Это твоя собственная заколка, Аяко.

— … — вздыхаю я.

* * *

Долгие проводы — лишние слезы. Есть ли такая присказка здесь я не знаю, но Матушка определенно что-то про это знает. Так что она и провожать меня не стала, из комнаты что-то крикнула насчет того, чтобы «одели прилично» и все.

Ичи вместе с Ни обрядили меня во все пять нарядов, которые подарила мне Матушка Фудзино, а еще мне «дали поносить» белое карагину — накидку поверх «слоеного пирога» из нарядов, которую тут носили все знатные дамы. Слои нарядов выдавали себя лишь в рукавах и на груди, в связи с чем у меня сразу же мелькнула мысль заказать себе манишку, зачем кучу слоев одежды на себе таскать, если толку от них — только в нескольких местах? На груди — несколько полос пришить и на рукавах, а самой в одном платье щеголять, так и легче дышать будет и удобнее… и вообще можно под карагину полный латный доспех вдеть… где бы его еще найти. Цвета сегодня — лиловое на светло-зеленой подкладке. Я так поняла, что цвета Соно-химэ — это светлозеленый, Весенняя Луна. Лиловый поверх — цвета рода Фудзивара, цветов глицинии. Все вместе — уместно для ношения ранней весной и одновременно намекают на то, что я теперь принадлежу к свите Принцессы Весенней Луны и в то же время — знаю свое место в тени цветов глицинии.

Вместе со мной в Павильон Весенней Луны отправили несколько сундуков и шкатулок — с «приданным», с моим имуществом. Откуда у меня столько имущества, когда еще вчера все мои активы помещались в один наплечный мешок? Самым ценным там была дешевенькая шкатулочка для «драгоценностей», которая стоила дороже всего ее содержимого — нескольких писем, красивых камушков и раковины с нежно-розовым перламутром внутри. И конечно гребня что Аяко достался от матери. Ах, да — несколько серебряных монет и посланий, которые надлежало бы вернуть в прачечную, раз уж меня не казнили в тот раз.

Но как мне объяснила Ичи, так как я перехожу из Павильона Хризантем в Павильон Весенней Луны, то отправить меня без ничего — это в грязь лицом ударить. Так что Матушка велела собрать для меня минимальный набор имущества, подобающий фрейлине. В свою очередь Ичи подсуетилась и собрала для меня… что-то. Пока даже не знаю что.

Так меня собрали и выставили за дверь. Снаружи Ичи и Ни преобразились и изобразили почтение на лицах, склонились в поклоне. В ответ я поклонилась им и всему Павильону Хризантемы. Никогда не любила прощаться, но тут вроде и не прощаемся. Вон он, Павильон Весенней Луны — напротив через улицу, двадцать шагов пройти и на месте будем. И я двинулась в путь… опять-таки по-хорошему оказывается и ходить я тут не должна, в паланкине надо такую важную особу таскать, но Фудзино посчитала что и так сойдет. Потому я пошла пешочком, своими ножками, а вслед за мной двинулись и несколько носильщиков с моим добром. Впереди семенила Ичи, как будто показывая дорогу, сбоку — Ни, придерживая зонтик от якобы палящего солнца, позади — сундуки с добром и несколько загорелых и худощавых мужчин в серых, холщовых одеяниях и с повязками на головах. На повязках красовался цветок хризантемы, гласящий что они — слуги Императорского Дворца.

И так, небольшой экспедицией мы прошли эти пару десятков шагов и Ичи постучала в молоточек у двери и согласно этикета назвала свое имя и имя своей госпожи и по какому делу она пришла.

Носильщики опустили сундуки на каменные плиты и переминались с ноги на ногу. Ни перехватила зонтик в другую руку. Ичи стояла как стояла, ровно, чуть склонив голову — будто и не было никакой паузы, будто так и положено. Лицо у Ичи было такое, что я бы и сама поверила, что ничего особенного не происходит, если бы не знала её привычку держать спину чуть-чуть прямее, чем нужно, ровно в те моменты, когда внутри у неё всё кипит. От нашего Павильона до этого — двадцать шагов, а собирались мы загодя, всей улице видно и слышно было, вон даже парочка зевак собралась. А эти…

Если бы не прямой и ясный сигнал от Соно-химэ что она желает меня своей фрейлиной сделать, я бы решила, что нас тут видеть не хотят.

Наконец за панелью зашуршало, потом раздался дробный топоток — кто-то бежал, спотыкаясь о собственный подол, потом шёпотом ругался, потом снова бежал, — и дверь поехала вбок. Не плавно и бесшумно, как полагается по-хорошему, а с тем характерным толчком, когда панель сначала пытаются дёрнуть, потом вспоминают, что её надо приподнять, и тогда уже отодвигают.

На пороге стояли двое, из тех, что я уже видела позапрошлой ночью.

Одна — повыше, узкая в плечах, с длинным лицом и длинными же, как у лошадки, ресницами. Это, надо думать, Сора. Вторая — пониже и покруглее, румяная, с ямочкой на одной щеке. Идзуми, стало быть. Обе в нарядах, которые сами по себе были бы хороши и приличны, если бы их надели как положено, — но Сора, очевидно, торопясь, перепутала верхний слой с нижним и теперь рукав одного выглядывал из-под рукава другого совсем не той полосой, какой нужно было бы по сезону. А у Идзуми вместо обиэ — пояса — был кое-как затянут шнур, и узел съехал набок.

В волосах у Соры, чуть наискосок, держа на месте небрежно собранную прядь, сидела заколка. Не девичья. Серебро с эмалью, с маленькой подвеской на цепочке — каплей зелёного нефрита. Не по статусу такие вот вещи простым служанкам носить, даже если эти конкретные служанки из благородного рода. Носить такие вещи можно только если подарок от того, кто выше статусом, а на заколке этой — изображена Луна и цветы сакуры. Весенняя Луна. Значит подарок. Как я посмотрю, Соно-химэ весьма щедра на подарки… я бы этим двоим поджопников вместо заколки надавала, одеты кое-как, гостей встречать с опозданием вышли, говорят как будто каша во рту — мямлят. За версту видно, что нерадивые, вот по кому бамбуковые палки плачут.

— Это… это вы! — спешно кланяется одна из небрежно одетых девиц. — А мы вас ждали…

— Передайте вашей Госпоже что ее фрейлина явилась. — с легким нажимом на «вашей Госпоже» произнесла Ичи, глядя на этих двоих нейтральным взглядом. Я мысленно усмехнулась, все-таки время, проведенное при дворе и в Павильоне Хризантемы дало свои плоды, и я смотрю на происходящее уже не как сторонний наблюдатель, а скорее, как сержант на вверенное подразделение в котором развели бардак.

— Конечно! Сейчас передадим. Правда, Госпожа Соно скорей всего и не встала еще, она такая соня! — выпаливает одна из служанок. — Полдня может в кровати валяться!

— Кхм. — издает короткий кашель Ичи. Говорить о своей Госпоже вот так, с пренебрежением и свысока… да что с этими девицами не так? Попробовал бы кто-нибудь из свиты Госпожи Кагуя так про нее сказать, во все стороны клочья полетели бы… и я не имею в виду метафорические клочья, я про самые настоящие, за такое выхватить пятьдесят ударов палкой по спине или пяткам — две секунды, они что — бессмертные?

— Так что вы заходите! — дверные панели разъезжаются в стороны. — А я побегу, Соно-химэ разбужу, если она не спит!