В 1978 году в знаковой журнальной статье известный психолингвист Франсин Паттерсон смело заявила, что «язык больше не является исключительной прерогативой человека»[*1]. Она не предсказывала появление ChatGPT, который попадет в заголовки газет лишь спустя сорок с лишним лет. Не думала она и о тогдашних чат-ботах, таких как Элиза — с которой мы познакомимся ниже, — запрограммированных давать псевдопсихологические советы через компьютерный интерфейс. Она говорила о горилле.

В 1970-х годах приматологи предприняли согласованные усилия, чтобы научить человекообразных обезьян общаться с людьми на естественном языке. Первые успехи были связаны с шимпанзе. Уошо, очаровательную малышку-шимпанзе, изначально предназначенную для участия в американской космической программе, спасли Аллен и Беатрикс Гарднер и вырастили как ребенка из американской семьи среднего класса. Она носила футболки и подгузники, научилась чистить зубы и росла в трейлере в окружении пластиковых игрушек. Гарднеры обучили ее американскому жестовому языку (амслену) — естественному жестовому языку, по сложности сопоставимому с большинством разговорных языков, со своим собственным синтаксисом, грамматикой и идиомами. За четыре года обучения Уошо освоила более 300 знаков (смотря как считать), включая самые узнаваемые части речи («штаны», «открой», «я», «красный», «мой»), и умела комбинировать их для описания предметов («расческа черная») или для просьб о любимых занятиях («ты я прятаться» или «обнять быстро»). Коко, детеныш равнинной гориллы, которую сама Паттерсон вырастила и обучила общению на амслене в столь же изнеженной обстановке, оказалась вундеркиндом — она выучила более 600 знаков, и, как сообщалось, строила фразы длиной до одиннадцати слов. Коко, как и ChatGPT, также была мастерицей в поэзии — или, по крайней мере, понимала, как работает рифма в разговорном английском. Вот пример одного из диалогов:

Инструктор: Какое животное рифмуется со словом «корона»?

Коко: Ворона.

Инструктор: Что рифмуется со словом «миска»?

Коко: Крыска там (показывает на крысу).

Инструктор: Что рифмуется со словом «игрушка»?

Коко: То (показывает на лягушку).

Инструктор: Что это?

Коко: Крыска ворона.

Инструктор: Ну же, перестань!

Коко: Лягушка игрушка.

Инструктор: Умница. Что рифмуется со словом «гроза»?

Коко: Думать то (показывает на стрекозу)[*2]

Должно быть, это было невероятно волнующе — впервые люди могли вести сложный двусторонний диалог с представителем другого вида. Исследователи и пресса были в восторге. Один гарвардский психолог заметил: «Это было похоже на получение сигнала SOS из космоса»[*3] — словно мы установили первый контакт с инопланетным разумом (хотя единственными шимпанзе в космосе были те, кого отправили по программе НАСА, откуда и спасли Уошо). Один амбициозный молодой исследователь из Колумбийского университета по имени Герб Террейс, приступая к собственному проекту по обучению шимпанзе амслену, мечтал, что однажды его красноречивый подопечный отправится вместе с ним обратно в тропические леса Африки и будет водить его там как обезьяний гид, переводя и объясняя культуру приматов в ее естественной среде обитания.

Нет сомнений, что Уошо, Коко и другие обезьяны, обученные жестовому языку, были чрезвычайно умны и определенно напоминали человеческих младенцев своей склонностью к изобретательным играм и грандиозным истерикам. Но действительно ли они осваивали язык? Некоторые другие виды (от зеленых мартышек и сурикатов до кур) используют стереотипные жесты или вокализацию для обмена информацией со своими друзьями и врагами. Известно, что даже создания с птичьими мозгами, обитающие в вашем саду, такие как малиновки и воробьи, поют разные песни в зависимости от того, ухаживают ли они за партнером, защищают ли свою территорию или сигнализируют об опасности. У зеленых мартышек есть разные сигналы, чтобы предупредить сородичей о приближении леопарда, орла или змеи. Является ли и это языком? Что на самом деле означает утверждение, что человеческий младенец, обезьяна или система ИИ овладели языком?

Именно этот вопрос дал толчок развитию современной лингвистики, и в 1960-х годах у ее руля стоял молодой гарвардский профессор по имени Ноам Хомский. В своей классической монографии «Синтаксические структуры», опубликованной в 1957 году, Ноам Хомский отвечает на этот вопрос в первой же строке: «В дальнейшем под языком я буду понимать некоторое множество (конечное или бесконечное) предложений, каждое из которых имеет конечную длину и построено из конечного множества элементов».

Таким образом, для Ноама Хомского и для легионов лингвистов, которые рьяно пошли по его стопам, язык — это прежде всего предложения. Его сила и выразительность проистекают не из одного лишь богатства словарного запаса, а из того факта, что слова или знаки, упорядоченные разным образом, могут передавать разные смыслы.

Возможность передавать смысл посредством различного порядка слов значительно расширяет выразительные возможности языка. Чтобы понять почему, давайте займемся простой математикой. Представьте два гипотетических языка, каждый из которых состоит из n различных слов. В первом языке, который мы назовем L, смысл не зависит от порядка слов. Так, например, если n = 3 (то есть весь наш язык состоит всего из трех слов: A, B и C), то высказывания AB и BA будут иметь абсолютно одинаковое значение. Иными словами, если бы словами в языке L были лиса, кролик и преследовать, то фразы «лиса преследовать кролик» и «кролик преследовать лиса» означали бы в точности одно и то же — что весьма тревожно для кролика. В языке L общее количество возможных смыслов, которые можно выразить, растет по формуле 2ⁿ − 1, так что в трехсловной версии языка будет всего семь возможных смыслов. Однако в другом гипотетическом языке, L^*, порядок слов имеет значение, поэтому AB и BA могут иметь разные значения. Формула для вычисления количества возможных комбинаций здесь сложнее, но если допустим любой порядок слов, то наш трехсловный язык сможет выражать уже пятнадцать различных смыслов — более чем в два раза больше, чем язык L. Возможно, это звучит не слишком впечатляюще, но если n = 10 — для языка, состоящего всего из десяти слов, — то в L будет 1023 различных смысла, тогда как говорящий на L^* сможет выразить 9 864 100 различных смыслов — на четыре порядка больше. В XIX веке немецкий лингвист Вильгельм фон Гумбольдт высказал знаменитую мысль о том, что язык — это система, которая осуществляет «бесконечное использование конечных средств». Именно об этом он и говорил. Конечные средства — это слова языка; большинство естественных языков насчитывают несколько тысяч уникальных слов (например, в амслене, американском жестовом языке, насчитывается около 7000 различных знаков). «Бесконечное использование» относится к бесчисленному количеству возможных смыслов, которые могут быть построены из различного порядка этих слов. И хотя технически это число не является безграничным, как мы видели в примере выше, в большинстве реальных случаев оно астрономически велико (Ноам Хомский любит использовать выражение дискретная бесконечность).

В нашем языке L^* мы предполагали, что каждая комбинация слов имеет свое собственное, никак не связанное с другими значение. Если бы это было верно для естественных языков, то обучение речи превратилось бы в сущее мучение. Представьте, к примеру, язык, в котором очень похожие предложения вроде rabab hoppy ping dollop и rabab hoppy tong dollop означали бы совершенно не связанные друг с другом вещи — скажем, переводились бы соответственно как «Ветер в ивах» и «Пролетая над гнездом кукушки». Вам пришлось бы механически зазубривать значение каждого отдельного предложения, что было бы невероятно трудоемко. К счастью, естественные языки устроены иначе. Вместо этого они подчиняются набору правил, которые четко определяют, как именно порядок слов задает смысл каждого предложения. Совокупность этих правил называется синтаксисом, и целью дела всей жизни Ноама Хомского было систематическое описание этих правил и механизмов их работы. В своей книге 1957 года он привел знаменитое доказательство того, что все мы распознаем синтаксическую структуру независимо от того, что означает предложение. Рассмотрим два английских предложения: «colourless green ideas sleep furiously» (бесцветные зеленые идеи яростно спят) и «furiously sleep ideas green colourless» (яростно спят идеи зеленые бесцветные). Ни одно из этих предложений не имеет смысла — предмет не может быть зеленым, если он бесцветный, а идеи не умеют спать, — но любому носителю языка совершенно очевидно, что первое подчиняется синтаксическим правилам английского языка, тогда как второе их явно нарушает (ранее Бертран Рассел высказал схожую мысль с помощью восхитительной фразы «четверичность пьет прокрастинацию»). Конечная цель исследований Ноама Хомского заключалась в том, чтобы подняться над лепетом повседневных высказываний и записать абстрактные правила, позволяющие порождать грамматически правильные предложения. Он считал, что эти правила являются общими для всех 7000 языков на Земле. Он утверждал, что если бы марсианские лингвисты изучали человеческий язык, они пришли бы к выводу на основе его универсальной грамматики, что все мы, по сути, говорим на одном и том же диалекте.

С более практической точки зрения, правила синтаксиса позволяют вам понимать смысл предложений, которых вы никогда раньше не слышали, — то есть (даже если вы ведете довольно уединенный образ жизни) практически любого из них. Давайте представим вымышленный язык, в котором порядок слов строится по схеме «подлежащее — сказуемое — дополнение» (как в английском) и в котором прилагательные стоят непосредственно перед определяемым словом (опять же, как в английском). В этом языке rabab означает «лиса», hoppy означает «преследовать», ping означает «белый», а dollop означает «кролик», поэтому мы можем перевести предложение «лиса преследует белого кролика» как rabab hoppy ping dollop, поскольку rabab (лиса) является подлежащим, совершающим преследование, а dollop (кролик) — объектом преследования (а не наоборот, скажем). Если теперь я дополнительно научу вас тому, что tong означает «коричневый», вы сможете мгновенно составить другое, более сложное предложение, например tong dollop hoppy ping rabab, что означает «коричневый кролик преследует белую лису». Вы можете сделать это, потому что усвоили рецепт использования порядка слов (или «фразовой структуры») для выражения смысла. Ноам Хомский предположил, что все языки определяются «генеративной грамматикой» — систематическим набором правил, которые (вторя Гумбольдту) позволяют говорящим составлять практически бесконечное множество смыслов из конечного набора слов. Именно благодаря этому каждое предложение, которое вы произносите, может отличаться от всех остальных и при этом быть идеально понятным другим носителям вашего языка.

Аллен и Беатрикс Гарднер опубликовали свое эпохальное исследование языкового прогресса Уошо в 1969 году. В своей работе они сообщают, что шимпанзе часто использовала новые пары или тройки знаков, такие как «дай щекотку» (просьба о веселой возне) и «открой еда питье» (голодный намек на холодильник). Уошо даже, казалось, спонтанно давала названия новым объектам — например, когда она впервые увидела лебедя, то, по рассказам, окрестила его «водяной птицей». На первый взгляд, такое поведение соответствует требованию Ноама Хомского о том, что язык должен быть генеративным процессом, позволяющим конструировать смыслы путем комбинирования слов новыми способами. Однако Гарднеры — возможно, увлеченные головокружительной фантазией о том, что они, подобно реальному доктору Дулиттлу, могут разговаривать с животными, — на самом деле никогда не исследовали, содержали ли высказывания Уошо хоть какие-то следы синтаксической структуры. И фактически, судя по их отчетам, они охотно признавали и «еще щекотать», и «щекотать еще» правильными предложениями — совсем как в языке L (том самом, без синтаксиса), где высказывания AB и BA означают в точности одно и то же.

В 1973 году Герб Террейс — упомянутый выше психолог из Колумбийского университета — вознамерился восполнить этот пробел в исследованиях Гарднеров. Его целью было систематически задокументировать язык, который использовал шимпанзе, и выяснить, обнаруживает ли он признаки синтаксической структуры. Сначала Террейс обзавелся детенышем шимпанзе, дерзко назвав его Нимом Чимпски (сокращенно Ним) в честь самого «Эйнштейна лингвистики». Он также нашел приемных родителей, готовых воспитывать и обучать Нима на Манхэттене. Лафаржи были богатой и эксцентричной семьей, которая вела жизнь в стиле хиппи во всем ее буйстве красок в браунстоуне в Верхнем Вест-Сайде, буквально в двух шагах от Колумбийского университета, и воспитывала Нима вместе со своими собственными детьми. Их квалификация для этой роли была довольно сомнительной. Стефани Лафарж была аспиранткой Террейса и его любовницей по совместительству, а ее муж — поэтом, чей единственный опыт общения с шимпанзе ограничивался посещением Бронксского зоопарка в северной части города. Они должны были обучать Нима языку жестов, хотя сами едва владели амсленом. Первые дни проекта «Ним» были, мягко говоря, хаотичными. Царила всеобщая вседозволенность. Ним быстро пристрастился к травке («камень курить время сейчас», восторженно показывал он жестами одной аспирантке, с которой любил разделять это занятие). Проблема заключалась в том, что по мере того как Ним рос и становился все более буйным, справляться с ним становилось все труднее. Чтобы продолжить проект, Террейс убедил Колумбийский университет предоставить ему принадлежавшую вузу величественную усадьбу в Ривердейле, к северу от города. Там Ним мог свободно бродить по обширной территории, требуя щекотки и сигарет от бригады аспиранток (в основном блондинок), вооруженных кинокамерами Super 8 и блокнотами на спиралях. К сожалению, несмотря на свой веселый нрав, Ним имел обыкновение кусать воспитателей, когда все шло не по его сценарию. Взрослый шимпанзе в ярости может быть чрезвычайно опасным противником, и сотрудники проекта явно подвергались риску, поэтому Террейс неохотно принял решение закрыть исследовательскую программу. Нима отправили «на пенсию» на ферму в Оклахоме, где он и родился.

Так научился ли Ним синтаксису? Среди этой всеобщей вакханалии студенты Террейса героически сумели задокументировать, как Ним использовал знаки, отсняв много часов полезного материала. Вернувшись в лабораторию в Колумбийском университете и продираясь сквозь горы данных, Террейс заметил, что за восемнадцатимесячный период Ним произвел впечатляющие 5000 новых высказываний, состоящих из двух–пяти знаков. Однако более детальный анализ жестикуляции Нима позволяет заглянуть в мысли, занимавшие его обезьяний ум. Самой частой парой из двух знаков была «играй меня», за которой вплотную следовали «щекочи меня», «есть Ним» и «еще есть». Трехзнаковые комбинации развивали ту же тему: лидерами хит-парада стали «играй меня Ним», «есть меня Ним» и «есть Ним есть». Как и Коко, Ним мог выдавать и действительно длинные высказывания. Вот его самое длинное, насчитывающее внушительные шестнадцать знаков подряд: «Дай апельсин мне дай есть апельсин мне есть апельсин дай мне есть апельсин дай мне ты».

Для Террейса сразу стало очевидно, что происходит на самом деле. Ним не усваивал синтаксис так, как это делают человеческие дети. Несмотря на его очевидную сообразительность — его хулиганское чувство юмора и ненасытную любовь к пряткам и апельсинам, — Ним не учился ничему, что хотя бы отдаленно напоминало язык. Скорее, он просто понял, что определенные жесты руками ускоряют появление вещей, которые его больше всего волновали: еды, игр и объятий. Чем больше жестов он делал, тем быстрее удовлетворялись его желания — отсюда и эта неистовая шестнадцатисловная просьба дать апельсин, в которой квазислучайным образом снова и снова повторяются четыре знака: «дай», «апельсин», «мне» и «есть» (предположительно, до тех пор, пока сочный фрукт послушно не вручался адресату). Жесты Нима были, как вежливо выразился Террейс в своей статье 1979 года с описанием проекта, не более чем «просьбами о предоставлении различных поглощаемых и непоглощаемых объектов».[*4] Позже Террейс показал, что гораздо менее сообразительное животное — голубь — способно аналогичным образом воспроизводить последовательности действий ради получения награды. Увы, в жестикуляции Нима не было абсолютно ничего особенного.

В процессе раннего развития человеческие дети должны выяснить правила грамматики — те, которые определяют, какие предложения являются правильными, а какие нет, — совершенно с нуля. Таким образом, удивительный парадокс заключается в том, что к четырем годам большинство из нас (сами не зная как) решает ту самую задачу, которая ставит в тупик всю лингвистику уже более полувека. Ноам Хомский разрешает этот парадокс довольно сомнительным приемом в духе deus ex machina, утверждая, что люди — и только люди — рождаются с врожденными вычислительными инструментами, специально отточенными для того, чтобы мы могли усваивать синтаксис. Он яростно защищает эту точку зрения, и среди многих психологов развития стало своего рода шибболетом утверждение, что язык невозможно выучить исключительно за счет восприятия статистических закономерностей между словами. Верно (как мы уже слышали), что даже если в детстве человеческие дети сталкиваются с относительно небольшим объемом языковой информации, они, кажется, притягивают её как магнит; это часто называют аргументом «бедности стимула». В отличие от Нима, Уошо или Коко, дети обычно могут бегло говорить целыми предложениями уже к трем годам, независимо от того, слышат ли они от своих взрослых воспитателей в среднем 200 или 20 000 слов в день. Ноам Хомский и его многочисленные последователи считают, что единственным объяснением этого наблюдения является то, что в человеческом мозге в процессе эволюции сформировалось «устройство усвоения языка» — особый нейронный механизм, отсутствующий у других видов и навсегда лишающий их ни с чем не сравнимого удовольствия, которое приносят рифмованные двустишия и остроумные пикировки. Как прямо выразился Ноам Хомский: «Если у вас есть руки, вы не сможете научиться пользоваться крыльями».

К 1970-м годам, когда царили брюки-клеш и свободная любовь, многие сочли это утверждение находящимся под серьезной угрозой. Подобно тому как другие научные прорывы лишили человека места в центре Вселенной (Галилей) или на вершине древа жизни (Дарвин), крепло подозрение, что наша отличительная когнитивная способность на самом деле может быть присуща и другим видам. Проект «Ним» имел множество недостатков, но он дал окончательный ответ на этот вопрос — он однозначно показал, что (по крайней мере, среди земных видов) язык действительно уникален для людей. Первый раунд определенно остается за рационалистами. После закрытия проекта финансирование дальнейших исследований языка приматов иссякло, и наука пошла дальше. Обученных языку жестов приматов отправили обратно в питомники, откуда их так бесцеремонно вырвали, и многие из них закончили свои дни за решеткой, оставшись наедине лишь с грустными воспоминаниями о щекотке, которой они когда-то наслаждались.

Пропустить примечания

*1 Паттерсон, 1978.

*2 Опубликовано здесь: www.koko.org/wp-content/uploads/2019/05/teok_book.pdf.

*3 Опубликовано здесь: www.independent.co.uk/climate-change/news/can-an-ape-learn-to-be-human-2332047.html.

*4 Террейс и др., 1979.