«В общем-то, тут всё не так уж и сложно…».

— Тридцать один и семь, — начинает она, показывая цифры на дисплее, — для стазиса это идеальная температура, но за этим станция следит сама. Это я просто показала вам, чтобы вы знали. Главное, чтобы у станции был постоянный доступ к энергии, — Розалия открыла дверцу в основании «бочки». — Вот тут аккумуляторы. А ещё нужно помнить, что температура тканей органа понижена, любые бактерии этому будут очень рады, поэтому полная, — женщина выразительно повторила: — полная стерильность. В общем-то, тут всё не так уж и сложно…

И после вводной Пивоварова начала обучение, и это было понятно, но после началось… Главное — питание клеток… Тут всё, как и у людей, существующих в нормальных условиях, только здесь всё заторможено… Для замедления процесса нужны ингибиторы… А их четыре вида… Записывайте… Записали? Питание… Белки, сахара, кислород… Станция за этим следит сама, перед дорогой я заправлю все резервуары… Не менее важное — это электролитический баланс… Коктейль гормонов… Ингибиторы… Протекторы… Записали? Вот набор добавок… Это можно не записывать… Я сейчас дам вам две шкалы показателей…

«Рогата жаба! Зачем мне под старость лет всё это нужно?». Он раздражался, когда не успевал что-то осмыслить, понять и зафиксировать это в блокноте. Тогда он просил её повторить… Она снисходительно соглашалась: ну конечно, Аким Андреевич, мне нетрудно. Но при этом, кажется, улыбалась, хотя улыбочку свою скрывала. Но от него не ускользало женское ехидство: ну, вы всё ещё хотите сами следить за этой сложной станцией в «поездке»? Не передумали ещё, господин прапорщик?

На что Саблин лишь вздыхал и слушал повторение. А тут ещё на коммутатор пришёл вопрос: «А ты где шляешься?».

Только один человек во всём свете мог ему такое написать. И он решил не отвечать ей. Хотя понимал, что Настя в ответ на его молчание может выслать Олега в направлении чайной. А может и сама туда пойти. Но всё равно лучше было не отвечать.

«Может подумать, что в полку, где-нибудь на складах, и не слышу коммуникатор».

Прапорщик прячет устройство в карман и кивком головы даёт понять, что готов слушать дальше. И Пивоварова словно включается:

Значит, кислород… Мозг Олега функционирует слабо… а кислород… он должен соответствовать низкой концентрации, его должно хватать только для самого медленного обмена веществ… Бурный синтез белка нам в стазисе не нужен… Он противопоказан…

Аким почти ничего не понимал, кроме того, что АСС работает на точно таких же аккумуляторах, что и его броня. Да, он дважды проходил курсы медиков. Общий курс, это тот, что проходят все военные, и курс второй ступени… это для заработка. Должность помощника санитара добавляла деньжат к содержанию, и к фронтовым тоже. Но то, что говорила ему Пивоварова… прапорщик почти ничего не понимал. Но записывал и рисовал себе понятные схемы.

В первом ряду индикаторов вместо зелёного светодиода горит жёлтый — добавляем в раствор ингибитор первого ряда. Если горит оранжевый диод — ингибитор второго ряда. Поднялась общая температура станции — уменьшаем циркуляцию кислородосодержащей жидкости.

Розалия заглядывала в его записи… Она, кажется, не очень довольна, но, разглядывая его каракули, вынуждена была признавать: «Ну, в общем, правильно» — «Очень схематично, но суть вы уловили».

— Прапорщик, а вы хотите есть? — вдруг спросила Розалия, прервав рассказ про фильтры плазмы, которые нужно промывать, желательно в стерильных условиях, как минимум раз в неделю.

Вообще-то завтракал он в два часа утра, а сейчас время шло уже к двум дня. Но он говорит ей:

— Меня ждут, лучше закончим, и я пойду.

— Я есть хочу, — упрямо заявляет Пивоварова. — А заниматься нам ещё час, не меньше. Я вам должна многое ещё рассказать, и ещё хочу позадавать вам вопросы. Может, даже и в два часа мы не уложимся, так что… — она не собиралась учитывать его мнение и пошла к двери. — Пойдёмте, Аким Андреевич, я вас покормлю.

Ну что ты с этой бабой будешь делать? Саблин встал и пошёл за нею. А может, то было и к лучшему, он и вправду уже хотел есть.

Ну какая Розалия стряпуха? Об этом уже можно было судить по её домашней одежде. Хозяйка она никакая. У неё хлеб был покупной. С Настиным не сравнить. Ну, это ещё ладно… Но у неё и тыквенная каша была покупной. В лавке купила. Ну пусть ты огорода не имеешь. Понятное дело, тянуть воду от болота на самый край села… И насосов, и электричества не хватит. Тут вода будет золотой. Но купить-то тыкву и варить её… Чуть-чуть крахмала, чуток соли, семечки пожарь да добавь в неё — и вот тебе вкусное и питательное блюдо… Но нет, варево из лавки. Поросям и то вкуснее варят. Улитки, ну их-то как испортить? Ан нет… Всё-таки можно, если всё лень… Подсохшие, заснувшие, да ещё из холодильника. А их живыми надо есть… Ну, компот из банок, тут ничего не скажешь, компот, конечно, это дело, как и все северные фрукты, — деликатес, ну так не она же варила, его из-за болота привезли.

Сели есть, а она ещё и разговаривает всё время. Спрашивает, спрашивает, спрашивает. Минуту помолчать не может. И всё ли ему понятно про стазис-станцию, и понравилась ли ему лодка Савченко, а потом и про Енисей завела разговор, про болото, про опасности, что там могут подстерегать. Но Аким понимал, к чему эта худощавая, не старая ещё женщина ведёт эти разговоры.

«Не угомонится всё она. Думает, что как-нибудь да заболтает меня, уговорит взять с собой».

Посему он отвечал без большой охоты, соглашался. Да, опасностей хватает.

— Переделанные?

— На востоке их нет… Раньше не было. Они больше у Камня промышляют. А у Енисея, там в основном дарги свирепствуют, но они в воду не лезут, там лучше от берега подальше держаться.

— А живность опасна в болотах? — продолжает она. — Бакланы…

— Бакланы, — он кивает. — Да. За ними глаз да глаз… Дурные, голодные всегда, подкараулят, за рогозом сховаются, а как подойдёшь, так кидаются очертя голову… По двое, по трое, поранить серьёзно могут, — и, глянув на Розалию, он добавляет многозначительно: — Если, конечно, без брони будешь.

— А выдры? Я слышала, они тоже опасны, — продолжает интересоваться Пивоварова.

— Опасны, но это когда лодка стоит или идёт очень малым ходом, а как идёшь хорошо, так она в воде нипочём тебя не догонит.

— А бегемоты? Вы же охотились на них?

— Бегемоты далеко от русел рек не отходят, — можно, конечно, буркнуть что-то и дальше жевать, но Саблин думает, что это будет невежливым. И берётся пояснять: — Редко когда залезут в изолированный от течения омут. Им глубина нужна… Но уж если залезут, то тут уж дело дрянь. Будут свирепствовать, это уж не сомневайтесь. Но им нужно не менее двух метров глубины. На мелководье они вообще не выходят.

— Наверное, больше всего людей в болотах гибнет от них? — предполагает Пивоварова.

— Больше всего… — Саблин даже и не задумывается, — больше всего в болоте гибнет на банках.

— На банках? — не понимает Розалия.

— Ну, на отмелях, на мелях, на камнях, — говорит Аким. И так как она смотрит на него с непониманием, он ей объясняет: — Идёт человек домой, торопится, тридцать километров в час из мотора выжимает, а болото, к примеру, не очень хорошо знает, или не разглядел в воде растительность: банка, она ведь сразу порастает лилией… Её замечать нужно, а она иной раз и из воды не торчит… И вот он эту банку не заметил и на всём ходу и налетел на грунт; хорошо, если только винт сорвал, или вал погнул, или крепления мотора оторвал… Может и сам вперёд, в нос лодки, улететь, в воду упасть, побиться, кости поломать… Я пару раз плавал в болоте… А один разок до берега, до людей, потом ещё шёл сутки, амёба кожу сожгла, а КХЗ не снять, днём по пятьдесят, ночью мошка… Насилу выбрался. Думал, сгину. Так кожа потом слезала лоскутами… А если вдруг камень… тут уже просто винтом оторванным не отделаешься… Распорешь борт, дно, нос пробьёшь так, что не заварить будет… Если рации нет, если далеко от берега, а ты ещё со сломанной рукой… то всё, считай, что пропал в болоте.

Все эти страсти Саблин не просто так ей рассказывал, в том был простой умысел, он хотел напугать дурёху, чтобы больше и не думала проситься с ним. Но она поняла всё по-другому:

— А вы ещё и один в болото ходите? С ума сойти… Вы, Аким, редкий храбрец. Настоящий житель болот, — Розалия, кажется, им просто восхищалась.

Он отметил, что она первый раз назвала его по имени, да ещё «храбрец», «житель болот… настоящий!».

— Один? — Саблин и не собирался преподносить себя каким-то храбрецом. Он от всего этого даже немного растерялся. Честно говоря, особым героем он себя никогда не считал. — Да один я хожу только вот тут… За стекляшкой хожу. Рядом с бережком, где каждый камень знаю. А как в рейд, — он качает головой, — только с братами. Болото, оно дело нешуточное.

А потом она налила им обоим чай, и они снова вернулись к стазис-станции, причём, когда покидали кухню, Аким заметил, что Пивоварова оставила грязную посуду на столе. Поела да пошла. Даже не составила её в мойку.

«Нет, у Насти такого быть не могло».

Ну да ладно, это было не его дело. Они вернулись в подсобку, и Аким снова сел на свой стул, а Розалия встала к станции. И она сразу у него спросила:

— Видите, загорелся жёлтый индикатор во втором ряду… Что это значит?

Аким заглядывает в свой блокнот.

— Ну… повысилась общая температура вещества. Может, это оттого, что мы подсветку не выключили?

— Не знаю, отчего повысилась, но вы угадали, — говорит Розалия чуть погодя. — Что нужно сделать в этом случае?

— Ввести в раствор ингибитор первого ряда, одну дозу, — Саблин заглядывает в блокнот. И тут же добавляет: — В ёмкость номер один.

— Так, — соглашается она. — Правильно. Ну а если, — женщина делает паузу, а потом пальцем показывает на ряд светодиодов: — Вот тут загорелся жёлтый. Что это значит?

— Кислород в тканях упал ниже нормы, притом что кислород в плазме, как показывает дисплей, в норме, — тут Аким даже и в блокнот не глядел.

— Ваши действия?

— Увеличиваем скорость циркуляции плазмы на одно деление, — он тычет карандашом в ручку переменного резистора. — Вот тут.

И тогда Розалия поджимает губы. Судя по всему, ей что-то не нравится. И она произносит:

— Правильно. А вы быстро учитесь, Аким, — говорит она с некоторым разочарованием в голосе.

«Бабёнка думала, что я валун болотный, чёрный да замшелый, торчу себе из болота, акацией порос и её умную науку ни в жисть не осилю. Думала, сейчас начну чудить да дурковать, а она тут как выскочит и скажет: ну и как ты без меня с такой техникой управишься? Придётся тебе меня с собой брать, иначе угробишь башку, а это всё, что от дружка твоего осталось. А я, как выяснилось, понимание имею какое-то, хоть и помаленьку, да и разбираюсь, вот и куксится баба».

Он едва сдерживался, чтобы не усмехаться, глядя на серьёзное лицо и пристальный взгляд женщины. Ну а Пивоварова, вздохнув, продолжила «лекцию».

Она рассказала ему про станцию всё, что знала. Потом задала несколько вопросов, чтобы ещё раз убедиться, что Саблин всё запомнил. Вернее, всё записал и в записанном может разобраться.

А через час после окончания их совместного обеда она наконец закончила, напомнив:

— В девять часов подгоняйте машину к дому Олега, мы с Тёмой будем вас там ждать.

Едва Саблин вышел от Пивоваровых, как на коммуникатор снова пришло сообщение: «Так ты где есть-то?».

Аким усмехнулся; даже не видя и не слыша жены, он почувствовал, с каким раздражением она писала его. И чтобы как-то успокоить её, он ответил: «Иду уже».

«А ты где?», — не отстаёт жена.

Тут уже Саблин не счёл нужным отвечать.

«Вот обязательно ей написать нужно, сказал же: «иду»; неужели нельзя дождаться, пока дойду, и дома уже спрашивать. Вот удобно мне на ходу ей отвечать? Вот дура-баба!».

Но пока шёл он к дому, вдруг подумал, что нужно предупредить Калмыкова, тот ведь ещё не знал, что поутру они выходят. И Аким пишет товарищу:

«Дома?».

Но ответа не получает. И поэтому Саблин сворачивает на знакомую улицу.

«На рыбалке, наверное».

Но всё равно он решил зайти к Денису, убедиться в этом. Калитку ему открыл мальчишка лет пяти. Отца дома не было, а Мария пришла во двор с тяпкой, видно, работала в огороде.

— Муж в болото ушёл, что ли?

— Да если бы, — невесело отвечала женщина.

— В чайной? — догадался Саблин.

— Сказал, что лодку пошёл править, а так-то Бог его знает, где он. Коммуникатор у него что есть, что нет. Не отвечает.

«В чайной подлец».

Дом опять остаётся в стороне, и Аким направляется в чайную. И, конечно же, находит Дениса там. С ним за столом ещё три казака, уже хмельные, курят, разговаривают. Аким не хотел тут сидеть, не время, но отказываться было неудобно. Подумают люди, что «заофицерился», и простые рыбаки ему теперь не ровня. Сел, принял от одного из казаков не очень чистый стакан с дешёвой, но крепкой брагой. Выпил и говорит Денису:

— Слушай, а я-то за тобой.

— А чего? — Калмыков курит, улыбается, пьяненький и довольный.

— У тебя снасти на налима есть? — Саблин не хотел при всех говорить о том, что решил сегодня уйти в рейд. — Рыбачил тут недавно в одном местечке, так он мне снасти порвал… Я ж карася ловлю да стекляшку… Ну, щуку если только… А тут два метра длины из воды выплывают. Ясное дело, он мне и порвал лесу.

— Налим? — удивляются казаки.

— Он, — врёт Саблин. — Налим. А у меня снастей-то на него нет. А ты же промышляешь его. Пойдём наутро выловим его.

— Пойдём, — сразу соглашается Денис. Он и так был рад, что известный в станице рыбак водит с ним дружбу, а тут ещё и публично признает и его серьёзным рыбаком. Равным себе. Предлагает рыбачить вместе. Калмыков расцветает.

— Только ты не пей больше, — говорит Саблин, — в ночь уйдём, чтобы до рассвета на месте быть. Тебе отоспаться надо. Часам к десяти я за тобой заеду, чтобы был трезвый и готовый.

— Ладно, — сразу соглашается Денис и тут же поднимает свой стакан, — давайте, казаки, по последней.

Саблин тоже поднял свой стакан, выпил, а когда ставил его на стол, увидал женщину. Она стояла у входа, не снимая пыльника и маски. Но ей и не нужно было этого делать, он и без этого сразу её узнал.

⠀⠀