Прапорщик в начале разговора полагал, что теперь ему станет всё ясно. Но… ничего не прояснялось. Юрка, паскудник, таскал какую-то приезжую девку в дом, пока их с Настей не было. Но тут отец ничего не мог высказать сыну. Дело-то понятное, у парня как раз тот возраст, чтобы от девок с ума сходить, а тут такая возможность — целый дом в его распоряжении. Но вот что это была за девка? Почему приезжая? Впрочем, это понятно. Какая местная согласилась бы на ночь уйти? Её мать за такое так за косы оттаскала бы… Если только тайком. Да и не полезла бы местная на крышу. Чего местная там не видала? А приезжей что?

«Искала что-то. Оно понятно… — он сразу об этом думал, а теперь только укрепился в этой мысли. — Почему босая? Времени обуваться не было. Или топать по крыше не хотела. Юрка спал уже».

Саблин встаёт, идёт в спальню…

— Юрка пришёл? — просыпается жена, она всегда спит очень чутко.

— Пришёл, спи, — Аким достаёт свою заветную коробку, в которой хранит деньги. Коробка тяжёленькая, он и не открывая знает, что деньги на месте. Деньги никто не трогал. Заглянул в коробку — так и есть, серебро и медь на месте.

«Значит, искала не деньги? Или не нашла их?».

Впрочем, он догадывается, что могли искать у него в доме. Догадывается, догадывается… Да вот в голове у болотного казака такое не укладывается.

«Неужто не побоялась в дом прийти, чтобы обыскать его? Юрке голову вскружила, сюда пробралась, думала найти ящики Савченко и не нашла… Кто ж она такая? Кто её послал?».

— А куда тебе деньги ночью? — Настасья уже совсем проснулась и глядит на него; как всегда, у жены в голове всякое глупое, уже опять чего-то боится, опять волнуется.

— Да угомонись ты! — бубнит Аким беззлобно. — Спи! Просто взглянул, сколько денег.

— Ночью-то?

— Да спи ты! — он кладёт деньги на место и уходит из спальни.

Вернувшись на кухню к уставшему и, сразу видно, удручённому старшему сыну, он спрашивает:

— А что же это за девица такая, откуда приехала, как звать? Что за родители?

— Родители? — сын удивлён таким вопросом. — Откуда я знаю, что у неё за родители?

— Дурак, — первый раз за весь разговор Саблин не сдерживается. — Это первым делом нужно узнавать — что у неё за родители; а лучше поглядеть на них. Может, они хворые умом, а может, забулдыги какие. А то женишься… неизвестно на ком, потом всю жизнь будешь маяться. Или ты, что, жениться не собирался?

— Не знаю я ничего, — отвечает Юрий. — А звали её Нелли.

— Нелли? — переспрашивает прапорщик, удивляясь такому редкому имени. Редкому настолько, что он и не слыхал такого.

— Да, Нелли Романовская.

— Ядрёный ёрш, Нелли… Заковыристое имечко, — отец глядит на сына и видит, что тот действительно расстроен. — И что же, красивая она, что ли?

— Красивая, — кивает сын.

— И откуда же она такая красивая приехала?

— Да не знаю я, — отвечает сын устало.

— Дурак дураком, — опять злится Саблин. — Простых вещей не знаешь. Ни о родителях не спросил, ни о месте рождения, ни о семье… О том о первом спрашивать нужно… А ещё из-за книг не вылезает. И что, она теперь пропала?

— Пропала. Медсёстры говорят, что нет её, вещи какие-то остались, а самой её нет, на смену не вышла, — объясняет Юрка так, как будто жалуется отцу.

— А давно она в госпитале работает? — спрашивает Аким.

— Да нет, — отвечает Юрий. — Неделю.

— Неделю? — переспрашивает прапорщик.

— Ну, не знаю, неделю или дней десять.

И тут прапорщика словно осенило.

— Неделю, говоришь? Слушай, Юрка, а ты её домой сам приглашал?

— Да нет… — вспоминает сын. — Были в клубе… А она всё спрашивала… Ну, про то, как врачом стать. И я ей сказал, что нужно учиться всё время. А она спросила: ты и дома учишься? Я сказал, что везде учусь. И она сказала, что хочет посмотреть, как я живу. Я сказал — ну так пойдём, я тебя родителям покажу. Сказал, что мать рада будет. А она чего-то застеснялась. А тут вы как раз сказали, что к Антонине уезжаете… Ну, как вы сказали, что уезжаете, я ей и сказал, и она согласилась прийти в гости.

«Матери показаться застеснялась, а ночевать приходить — уже нет. У наших девок так всё было бы наоборот».

— Юрка, — снова спрашивает Аким. — А какая она из себя?

— Говорю же, красивая.

— Ну, какая красивая? Белая, рыжая, чернявая? Лет сколько?

— Семнадцать. А сама… Чёрненькая, брюнетка, — со вздохом вспоминает сын. — Вся такая… Комбинезон у неё весь в обтяжку.

— Комбинезон в обтяжку… Ну понятно, — говорит Саблин. — Ты давай не думай про неё, девка-то, видно, неприкаянная, из шалав; как женишься, так про неё и не вспомнишь. Доедай и спать иди. Завтра не проспи в госпиталь.

— Ладно, — невесело отвечает сын. — Не просплю.

— Тарелку за собой помой, а то мать тебе утром задаст, — Аким давит в пепельнице давно потухший окурок.

— Ладно, — повторяет сын, — помою.

В два часа утра, ещё не позавтракав, он взял коммуникатор и написал: «Когда можно прийти на процедуры?».

Саблин думал, что Розалия Пивоварова ещё, наверное, спит, но та ответила почти сразу: «Принимаю с пяти часов. Приходите, как только сможете».

«Зайду в полк и после к вам», — пообещал он. И стал завтракать. Как раз и Олег, и Юрий к завтраку вышли. Только Наталья спала ещё.

Олег, как всегда, с утра бодр, болтает о лодке и о рыбалке. Потом собирается в школу. А старший как будто и не спал.

— Заучился совсем, — решает Настя. — Юрка, ты хоть отдыхай иногда.

— Да отдыхаю я, — бурчит сын и, взяв кусок свежего хлеба, уходит.

— Чего это с ним? — не понимает мать. И глядит на мужа, ожидая от него пояснений.

— С девкой вроде не сложилось, — отвечает Аким и тоже встаёт.

Мать охает: ещё один нож в материнское сердце; и, конечно же, она идёт за сыном — выяснять подробности и успокаивать своего ненаглядного старшего сыночка.

⚘ ▪ ⚘ ▪ ⚘

Он готовился к следующему разговору, думал, выйдет он непростым, да и как он мог выйти простым, если командир подразделения на моменте формирования собирается в отлучку. В повторную. Ясное дело, что вышестоящему офицеру это понравиться не могло. В общем, дожидаясь Коротковича, он думал, что ему скажет. Слова подбирал. В конце концов, если сотник не разрешит ему отлучиться из части… Ну, что тут поделаешь, Саблин был готов писать рапорт.

А разговор у них вышел быстрый. Едва прапорщик сообщил командиру, что ему необходимо отлучиться, так начальник и спросил у него довольно спокойно:

— Другого времени для своих дел выбрать не могли?

— Никак нет, мог бы, так отложил бы. Дело безотлагательное. Спешное.

И тогда сотник задал неожиданный для Саблина вопрос:

— На взводе собираетесь Каштенкова оставить?

Это, кажется, волновало командира сотни больше, чем отлучка самого взводного.

— Так точно, — отвечал Саблин. — У меня к нему претензий нет. То, что смотр прошёл без замечаний, — это его заслуга.

— Полагаете? — с удивлением и сарказмом замечает командир.

— Так точно, полагаю.

— Значит, вы в нём уверены? — снова спросил Короткович. — Между прочим, у вас во взводе есть толковый человек, командир первого отделения приказной Ковальчук. Опытный казак, шестнадцать призывов за плечами. Думали о нём как о своём заместителе?

«Опять он на Сашку наваливается, что-то невзлюбил он его».

Но своего товарища Саблин сдавать не хотел.

— Да нормальный Каштенков человек, не хуже других, — прапорщик думает, что ещё добавить Сашке в плюс; хотел ещё сказать, что Саня в бою никогда не подводил, но сотник опережает его:

— Ваше право. А насколько собираетесь отлучиться?

— Недели на две.

— То есть как в прошлый раз.

— Так точно. Постараюсь управиться.

Больше вопросов у сотника не было, и Саблин пошёл в оружейку, там Кудесов показал ему его новый шлем. Он был готов.

Аким примерил шлем, и Иван, учтя его пожелания, пообещал прапорщику, что подгонит шлем к завтрашнему дню.

— До обеда сделаю.

Время у него было. Можно было сесть в столовой, выпить чая, поговорить с казаками, но, странное дело, он не хотел встречаться с Сашкой. То, что он не брал его с собой в рейд, судя по всему, задевало его товарища. В общем, Аким покинул здание полка и отправился в госпиталь.

Пивоварова — она разговаривала с кем-то из медперсонала — увидав его в коридоре, помахала ему рукой и тут же пошла к нему. При этом улыбалась, как будто рада была его видеть. Не скрывала радости. В этом было что-то… необыкновенное. Она словно специально нарушала все неписаные правила общения, принятые в казацком обществе. Да, она вела себя как городская — или те женщины, что живут в больших и богатых станицах.

Розалия открыла дверь своего кабинета.

— Заходите, прапорщик. Ну, как съездили, как ваша дочь?

— Нормально съездил, — лаконично отвечал ей Аким. Ну не будет же он ей, как мальчишка, восхищённо рассказывать о впечатлениях, что на него и его семью произвела отличная машина. — С дочерью тоже всё в порядке.

— Волнуется, наверное? — продолжала интересоваться Пивоварова. — Это у неё первая беременность?

— Первая, волнуется.

В кабинете физиотерапии никого не было, и Саблин сразу протянул ей ключи от машины Савченко. Но она их не взяла.

— Сегодня я подготовлю всё, что вы заказали по списку, а вы подъедете ночью, и мы всё погрузим, отвезём в лодку.

«Погрузим? Отвезем? — Розалия, судя по всему, собиралась во всех этих делах принимать самое активное участие. — А муж-то её будет?». И тут он понимает, что женщина всё ещё собирается с ним в рейд. Во всяком случае, она будет проситься. А Розалия уже достаёт шприц и показывает ему.

— Шея как ваша?

— Да нормально… — кстати, насчёт лечения — Аким действительно стал чувствовать себя хорошо, он не мог сказать точно, это силы его организма или от уколов с массажем, но от неприятных последствий контузии и следа не осталось. Ни голова, ни шея у него вообще не болели.

— Снимайте гимнастёрку, сделаю укол в район восьмого позвонка, разработаем весь плечевой пояс.

— Да не нужно, — начал было Саблин, но она настаивает:

— Я уже ампулу сломала… Давайте, давайте…. Препарат отличный, дорогой, эффективный…

И тогда он соглашается и снимает гимнастёрку.

⠀⠀