А вот Аким теперь ждёт совсем не пива. Он вроде ещё слушает болтовню товарища, но сам краем глаза следит за хозяйкой заведения. А та ходит от стола к столу, перебрасывается короткими фразами с мужчинами. Усмехается их шуточкам, кивает головой, отвечая на комплименты и похвалы. Да, тут, в чайной, она не только хозяйка, она ещё объект восхищения. Наконец им приносят пиво, а Юнь скрывается за дверью подсобки. И тогда Аким поднимается со своего места.

— Ты в уборную? — сразу спрашивает Каштенков.

— Угу, — отвечает Саблин.

Ну и, конечно же, Сашка увязывается за ним, тоже встаёт.

— Ну пошли.

«Ну пошли», — как будто Аким его уговорил идти с ним. Он как раз хотел уйти один, а Саня, он как та серая пиявка, что прицепилась к ткани КХЗ и которую без ножа не отодрать.

Они шли между столами, и чтобы отвязаться от Сашки, прапорщик вдруг остановился возле одного из столов, возле знакомых казаков, и, здороваясь с каждым по очереди за руку, говорит, обращаясь к Анатолию Коблякову:

— Толя, у меня к тебе разговор имеется…

А Сашка тоже встал рядом и слушает, и тогда Аким поворачивается к нему и говорит:

— Ну ты чего встал-то… Ты же в уборную шёл?

— А, ну да… — и Саня послушно пошёл к выходу из зала.

А Кобляков спрашивает у Саблина:

— Ты насчёт новой сотни, что ли?

— Ну да, — отвечает Аким. — Меня командиром в первый взвод назначили, вот народ собираю.

— А что предложишь-то, Аким? — интересуется Анатолий.

— У меня штурмовых мало, — говорит Саблин.

— Ну так я и в своём взводе в штурмовых, чего мне шило на мыло менять? — отвечает Кобляков с видимым сомнением. — Может, что поспокойнее предложишь?

— Слушай, Толя, ты приходи завтра в полк после оперативки, там и поговорим, — предлагает Саблин, а сам смотрит, вышел ли Каштенков из зала. И убедившись, что тот уже ушёл, заканчивает разговор: — Посмотрим, что ещё есть.

— Добро, — соглашается Анатолий.

На том они и расходятся.

Саблин проходит мимо туалетов, оглядывается и, пока нет никого на лестнице, быстро поднимается на второй этаж. А Юнь… она, конечно, ждала его… уже открывает ему дверь в свой кабинет, а сама выглядывает через его плечо, нет ли кого из персонала на этаже, не видит ли кто. А когда Саблин заходит к ней, так она сразу запирает дверь на ключ. И говорит ему, касаясь его головы:

— Тебя там ранили?

— Да нет, ударился, — врет Аким и после сразу целует её в губы. А Юнь нравится целоваться. Нравится. Она от этого млеет, начинает прижиматься к нему всем телом, не стесняется тереться о его бедро лобком и вообще ведёт себя не так, как его жена, не так, как положено казачкам, а потом, когда он начинает задирать ей юбку, отрывается от его губ и шепчет, предупреждая его:

— Юбка светлая, на ней всё видно, аккуратней.

И тут же помогает ему снять с себя красивое, опять же такое, какое казачки не носят, белье… И после она добавляет:

— И причёску не трогай. Я волосы полчаса собирала.

А жаль, ему нравятся её волосы.

Потом она тщательно осматривает себя в зеркало и, поворачиваясь к нему задом, спрашивает:

— Ничего там нет? На юбке?

— Да всё чисто у тебя, — говорит Саблин, закуривая и разглядывая юбку на крепком заду Юнь.

Фу, он переводит дух, а Юнь всё вертится перед зеркалом и улыбается. А Саблин думает, это она улыбается оттого, что он к ней заглянул, но ничего ей не говорит, и тогда она начинает сама:

— Позавчера в лавку ходила. Юбку надела, пыльник новый, перчатки новые… Всё, что ты мне купил.

Аким чувствует что-то нехорошее, молчит и слушает внимательно, Юнь продолжает:

— Бабы ваши, что были в лавке, глаза таращат, жабы болотные, от зависти они у них аж вылазят, — она смеётся.

— А что, у тебя некого было в лавку послать? — говорит ей Аким.

— А я сама люблю туда ходить, — с вызовом отвечает ему красотка и начинает красить губы, приблизив лицо к зеркалу, а закончив, удовлетворённо продолжает: — А я ещё руку специально опущу, чтобы браслет было видно… Вот их распирает там, ты бы видел… — она качает головой, как будто чем-то восхищается. И тут он слышит те слова, которые очень не хотел бы слышать от неё: — В тот раз там Настя твоя была, тоже глазела… Ну, хоть молча… — Юнь всё ещё не отходит от зеркала. — Не шушукалась, как другие дуры.

Хозяйка чайной и вправду хороша, по-настоящему красива, она оправляет юбку, не отрывая глаз от своего отражения, и выглядит точно как жёны офицеров, старших офицеров. И на красивом лице её гримаса дурного бабьего самоуверенного превосходства. И ему, надо признаться, хочется ещё побыть с нею, но нужно уже идти вниз, а то Сашка ещё искать начнёт. Он встаёт и, не затушив сигареты, подходит к женщине и целует её в шею. А она и говорит ему:

— А, забыла сказать… Елена звонила. Вчера.

— Какая ещё Елена? — не понял Саблин.

— Ну, из Преображенской, — напоминает ему Юнь. — Ну помнишь, мы в магазине у неё были? Ты меня туда водил.

— А-а… — вспоминает прапорщик. — Ну и чего хотела?

— Да за девицу просила, помнишь, я ей обещала?

— И теперь просит её пристроить на работу? — догадался Саблин.

— Да, — отвечает Юнь и поворачивается к нему, — просит дать ей работу на полгода. Ну и присмотреть за нею; она бестолковая, Лена сказала, влюбчивая… А потом всё там у них утрясётся, и девица та вернётся обратно.

«Лена сказала», — отмечает про себя Саблин, — один раз виделась, один раз по телефону поболтала, и уже «Лена». Быстро у них всё».

— Ещё про тебя спрашивала, — добавляет Юнь.

— Про меня? — настораживается Аким. — И чего спрашивала?

— Спрашивала, вернулся ли ты, но ты-то ещё в болоте пропадал, я сказала, что нет, она тебе привет передала. И всё…

— Ясно, — ответил Аким, почесал подбородок и подумал, что с этой Леной-Еленой ему ещё придётся встретиться.

— А ты где был-то так долго? — спросил у него Каштенков, когда прапорщик наконец вернулся за стол.

— Тебе что, подробный рапорт написать с отбивкой по часам? — в ответ поинтересовался Саблин.

— Хе-хе… — смеётся замкомвзвода. — Не надо мне рапорта, рапорт завтра будешь писать Коротковичу. А пока давай выпьем, а то я жду тебя, жду, не пью…

Они посидели ещё немного, и в заведение пришёл Юра Червоненко, а за ним появился и Коля Кульков. Червоненко обижался, дескать, пришёл из рейда и даже не сказал никому. Не позвал, не позвонил, про рейд не рассказал.

— А то ты его первый год знаешь, — говорит Каштенков Юрке. И в словах его тоже был упрёк. — Если бы мне Ряжкин не позвонил, я бы тоже не знал, что они вернулись.

Аким думал уже было уходить, хотел делами по дому заняться, но тогда товарищи совсем обиделись бы, и пришлось ему остаться и рассказать, как ходили в рейд, тем более что богатый Юрка угощал.

Как тут уйти? И просидел он в чайной до вечера. Пока в чайной не появился Олег.

— Ты чего? — Саблин сначала подумал, что произошло что-то. Но потом понял: — Мать прислала, что ли?

— Да, она… Она просто сказала посмотреть, тут ли ты, и всё, — говорит ему сын.

— Посмотреть? — бурчит Саблин недовольно. Она писала ему на коммутатор, но он не ответил. И вот пожалуйста: гонец от неё. Пришёл смотреть. — Чего тут смотреть? Броня дома, КХЗ со снастями дома, я либо в полк пошёл, либо здесь. Где я ещё быть-то могу? — и, несмотря на недовольство товарищей, поднимается из-за стола, прощается с ними и уходит из чайной.

Но злиться на сына он долго не может, Настя его послала, не любит она, когда муж не дома.

— Бать, — начинает Олег.

— Ну?

— А может, сходим завтра в болото? — продолжает сын.

Саблин, кажется, обещал ему сходить на рыбалку, но не завтра.

— Мне утром в полк, — говорит он сыну и, чтобы как-то ободрить его, кладёт ему руку на плечо, — выспаться надо. В себя прийти. А ты завтра после школы сходи на пристань, я лодку у короткой мостушки оставил, погляди мотор, залей топливо, я приду, может, на вечернюю зарю сходим. Хотя ты сильно не собирайся, у меня завтра дел много будет.

— Ага, бать… — Олег рад уже тому, что отец хоть не отказал сразу. — Бать, а на налима когда-нибудь сходим?

— О-о… Эко ты хватил… — усмехается Саблин; хмель делает отца добрым, и он треплет сына за плечо. — Налим… Ты хоть стекляшек научись находить да вываживать… А налим, он… Да и нет его тут у нас, мелко ему в нашем болоте. Редко когда встречается. Ему русла нужны, глубины… Это на Надым нужно идти, или на Енисей… На Таз… Но лучше на Надым, на Енисее даргов много… Говорят, уже приспособились, и в болото лезут… Ничего эту заразу не берёт… И пыльца им не пыльца…

Так за разговорами они добрались до дома, где их встретила Настя. Она помогала Акиму раздеться, а он в это время её отчитывал:

— Зачем Олега подсылаешь?

— Узнать хотела, где ты… А то ушёл в госпиталь и пропал… — поясняет жена, забирая у него китель. — Может, тебя госпитализировали.

— Госпитализировали, — недовольно повторяет он — и вдруг лезет в ящик с броней. И пока жена собирает в сенях его уличные вещи, достаёт оттуда красивую коробочку и протягивает ей:

— На. Тебе купил.

Настя бросает вещи Акима на табурет, берёт коробочку, с изумлением её рассматривает, а потом с неменьшим изумлением смотрит на Саблина: уж не часто она такое от мужа получает; жена даже немного сомневается и трясёт коробочку, пытаясь понять, что там.

— Ну что ты её трясёшь-то? — говорит ей Аким всё ещё недовольно.

— А что тут? — интересуется супруга.

— Ну посмотри, — Аким даже посмеиваться начал.

И тогда она раскрывает коробочку и, всё ещё сомневаясь, спрашивает:

— Серёжки? Мне, что ли?

— Ну а кому ещё-то? — Аким смеётся. — Не курям же.

— И где же ты их взял?

— В болоте выловил… Вот дурная баба. В Преображенской купил, где же ещё, — отвечает он с иронией.

— Дорого же стоят, — говорит Настя, не отрывая глаз от украшений. — Ты сколько денег-то потратил?

Вроде как и упрекает, но Саблин видит, что она очень рада подарку, может, просто ещё не верит, что это ей.

— Да какая разница? Заработал малость, вот и купил, а то у тебя серёжек-то не много. Сколько лет одни и те же носишь, — отвечает Аким и идёт мыться.

Жена же следует за ним, а сама уже старые серёжки из ушей вынимает. Вставляет новые — и сразу к зеркалу. Золото и немаленький камень с насыщенным синим цветом смотрятся ярко. Сразу бросаются в глаза. Конечно, они не могут не нравиться жене. Она от них взгляд оторвать не может, а Саблин, улыбаясь тихонечко, стал умываться.

— Аким, — наконец говорит супруга, всё ещё разглядывая себя.

— Ну?

— А за что ты мне их подарил?

— Вот дура баба, — тихонько говорит прапорщик. — Сказал же: денег заработал, радуйся, чего ты всё спрашиваешь?

— Ну всё-таки? — она обхватывает его сзади, со спины.

В Саблине играет спиртное, и он намерен пошутить с женой немного:

— За выслугу лет и безупречную службу. И за образцово-показательный порядок во вверенной части. Вот за что.

— А может, ты меня любишь ещё? — со вздохом спрашивает жена.

— Ну, есть малость, — отвечает Аким. И хочет взять полотенце.

Но Настя его обнимает, прижимается к его спине лицом, ничего не говорит и стоит так некоторое время, не выпуская мужа из объятий.

«Ох и крепкие же у неё руки».

Потом Настя успокоилась и опять стала смотреть на себя в зеркало: то одной стороной лица повернётся, то другой; и, конечно, она себе нравилась.

— Пойду завтра с утра в лавку, — говорит она, трогая серёжки. — Пусть бабы увидят. Интересно, что скажут.

«Одна браслет носила туда, эта теперь серёжки напоказ понесёт. Любят всё-таки бабы покрасоваться перед другими».

А потом они сели за стол, и Саблин, глядя как жена его сияет и то и дело трогает серёжки в своих ушах, вдруг вспомнил:

— А ты Марию Калмыкову знаешь?

— Ну знаю, она на два года младше, учились с нею вместе, — отвечает жена, ей, видно, интересно, с чего это супруг завёл этот разговор.

— Ты пригласи её в гости, что ли, — предлагает Аким.

— В гости? А зачем? Я с нею и не водилась особо никогда, — не понимает Настя.

— Да был тут у них… — рассказывает супруг, почёсывая лоб. — Живут они бедно… Ей, может, приятно будет, если ты её пригласишь…

— Ну ладно, завтра в лавке если будет, то и приглашу чай попить, — говорит Настя, всё ещё удивляясь просьбе мужа.

⠀⠀