Машины идут на юг, пыль от них в воздухе стоит круглосуточно. Снаряды, мины, снаряды, мины: огромные ящики навалены выше бортов. Патроны в пластиковых коробках, гранаты. Цистерны с водой — белые, цистерны с топливом — голубые. Фуры с провиантом. Много «санитарок», это грузовики специфические, там баки с биораствором для тяжелораненых, одна машина рассчитана на двенадцать человек.

Машины идут без конца, интервал пять минут, пыль осесть не успевает. Идут днём и ночью.

— Да, — говорит Юрка задумчиво, глядя на бесконечную пыль у дороги, — у кого-нибудь ещё есть сомнения, что Аэропорт нам придётся брать?

Казаки сидят под брезентовым навесом за кривоногим столом. Это их столовая. Смотрят на дорогу.

Если сомнения и есть, их никто не озвучивает. Карачевский, Саблин молчат, курят. Только что пообедали, сил нет болтать.

Их Вторую сотню выставили в боевое охранение. Стережёт она дорогу. Все понимают, что это так, для вида. Китайцам сейчас не до таких дальних рейдов. Просто сотня понесла очень большие потери за прошедшую неделю. Сотня уменьшилась больше, чем на четверть, вот её и вывели в охранение. Передохнуть.

Их палатки стоят на каменной возвышенности, вдоль дороги. Чуть западнее, подальше от дороги метров на двести, казаки вырыли окопы, как и положено — с минными полями, вынесенными вперёд детекторами движение и огневыми точками. Там дежурят повзводно. А пока один взвод сидит в окопах, три остальных взвода отдыхают.

Пришёл пулемётчик Каштенков:

— Ну, чего у вас тут? Опять машинками любуетесь?

Он садится на лавку рядом с Карачевским, тот предлагает ему сигарету, но пулемётчик отмахивается:

— Видеть их уже не могу. Вы мне вот скажите лучше, нас пополнять будут?

Вопрос этот всем покоя не даёт. Взвод потерял семь человек. Из пулемётного расчёта в три человека осталось два. Из гранатометного расчёта — то же самое. Снайпер остался без второго номера. Радиоэлектронщика нет. Из четырёх штурмовиков осталось двое. Взвод даже нужное снаряжение и боеприпасы нести не может. Ясное дело, что пополнение необходимо.

— Будут, — говорит Червоненко. — Кто ж за тобой твои ящики будет носить?

Ящики с упакованными в пластик пулемётными лентами страшно тяжёлые. Пулемётчикам всегда нужна помощь. Сами они, расчёт из трёх человек, могут только пулемёт и один ящик патронов нести. А одного ящика патронов, если не экономить, хватит на десять минут боя.

— Да лучше бы попозже, — вздыхает Володя Карачевский.

Все с ним согласны. Все видят этот бесконечный поток машин, что идёт на юг. Все понимают, что там будет. И чем дальше они будут стоять тут, в охранении, и ждать пополнения, тем меньше у них шансов угодить в кровавую кашу, что готовится там, на юге.

— Не надейтесь, — вдруг рушит их надежды Юрка, — вот увидите, нас в самое пекло пошлют.

— А чего нас? — не согласен с ним Володя Карачевский.

— Да не знаю, — отвечает Червоненко, — просто попомни мои слова.

— Нет, нам и так досталось мало, что ли? — не соглашается с ним и Каштенков. — Мы уже своё отгеройствовали.

— Вот! Вот поэтому нас в самую кашу и пошлют, — оживился Юрка, — скажут, этим героям всё по плечу. У них получится. Пусть идут.

— Да брось, — машет на него рукой пулемётчик. — Ну тебя к чёрту с такими пророчествами. Вечно ты, Юрка, каркаешь. Балабол.

— Вот тебе и брось, — говорит Юрка, доставая сигареты. Сигареты у него хорошие, офицерские. — Вспомнишь потом мои слова.

— Ладно, ладно, — Каштенков тянет руку к пачке. — Дай-ка офицерскую покурить.

— Вот за «балабола» кури-ка свои, а не офицерские.

Юрка скалится и прячет пачку в карман.

— Вот жмот ты, Червоненко, — смеётся Каштенков и говорит Саблину: — Чего ты с этим жмотом водишься?

— Со школы к нему привык, — отвечает Аким.

Казаки смеются, а Юрка достаёт из кармана пачку офицерских сигарет и выдаёт всем по одной, в последнюю очередь даёт сигарету пулемётчику:

— На, только за то даю, что ты человек отчаянный, глупый, но отчаянный.

Саблин докурил красивую сигарету и пошёл в палатку. Там хорошо.

Там двадцать семь градусов всего. Там можно скинуть броню и завалиться на прохладный брезент кровати. И выспаться по-настоящему, спать не так, как спишь в окопе или в кузове грузовика, а по-настоящему. Почти как дома. Он так и сделал. Снял броню, лёг на свою кровать и закрыл глаза. Тихо-тихо в палатке.

Там, за её чуть шевелящимися от ветра стенами, сидят говоруны и спорщики, а дальше шуршат траками грузовики, что везут свой тяжёлый груз на юг. А над головой тихо урчит маленький вентилятор, что достали ловкие руки из старой маски, и приспособили его к охлаждению палатки. Тихо, нежарко, спокойно. Вот и всё, что нужно солдату для счастья.

На ужин, старший прапорщик Аленичев расстарался, была тыква.

Огромные оранжевые ломти, жаренные с острым салом. Объедение.

И кукурузный хлеб свежайший. А после повар принёс две кружки и поставил их перед Саблиным и Карачевским со словами:

— Это от полковника, за траншею.

Аким и руку не успел поднять, как Юрка уже схватил кружку и стал нюхать содержимое.

— Ну, чего там у них? — спрашивает радист Семён Зайцев.

— Ну, не водка точно, — размышляет второй номер пулемётчиков Сафронов.

— Кофе, — говорит Юрка и ставит кружку перед Саблиным.

А повар приносит тарелку, на которой лежат кружки свиной колбасы, а также маленькие бутербродики из хлеба и жёлтого повидла.

— Ишь, ты! — восхищаются казаки. — Вон значит как.

— Саблин, ты никак в офицеры мылишься, — говорит радист.

Аким молчит растеряно, смотрит по сторонам, а вот Володька Карачевский сразу хватает колбасу, пробует её.

— Не хуже домашней, — говорит он и добавляет: — Пробуйте, казаки.

Это угощение не из дешёвых, и у себя в станице казаки такое далеко не каждый день едят. Они скромно берут, каждый по кружочку.

Юрка жуёт свой кусок и сразу критикует:

— Перца-то насыпали, аж вкуса не чувствуется, нет, я дома не так делаю.

Не все с ним соглашаются, Акиму вот, колбаса понравилась. Он запил её кофе. Да и кофе отличный. Терпкий, кислый, настоящий.

— Слышь, взводный, — говорит Каштенков, — а чего это Саблина так кормят? Никак в урядники его прочат?

— Точно, — вдруг догадался Карачевский. — У нас во взводе ни одного урядника не осталось. Кто у нас сейчас замкомвзвода?

Прапорщик молчит поначалу, смотрит на Володьку неодобрительно, а потом и говорит ему, но больше Саблину:

— Рано ему ещё в урядники, пусть научится приказы выполнять.

— А кого же тогда в урядники назначат? — спрашивает радист.

— Да вон, Юрку, — говорит Каштенков.

И все сразу начинают смеяться. Даже Аким смеётся, хотя видит, что смех этот Юрке обиден.

— Чего вы смеётесь, дураки, — чуть обиженно бубнит Червоненко, — знаете, каким бы я урядником был?

— Уж ты бы накомандовал, всех извёл бы своими разговорами, — говорит пулемётчик.

— Эх вы, глупые вы люди, — машет рукой на казаков Юрка. — Счастья своего не понимаете.

Это ещё больше всех веселит.

После ужина все собираются в охранение, надевают броню, проверяют оружие, связь. Собираются так, словно на настоящее дело идут, хотя понимают, что всю ночь будут курить да разговаривать в окопах. Но правила есть правила, а устав есть устав.

Сменили третий взвод, те ушли. Разбились сначала по точкам. А потом опять собрались в кучу. Спать никому не хотелось. Снова болтали. В степи ночью хорошо, совсем нежарко, можно шлем за спину откинуть. Тихо, только саранча шуршит, на охоту вышла.

— А что степь? Ещё не отцвела? — говорит радист Семён Зайцев, поймав большую пушинку, что проплывала перед его носом.

— Должна отцвести уже, — отвечает ему Петя Чагылысов.

Он один из самых опытных охотников среди казаков четвёртого взвода. Лучше всех знает степь.

— А пух летит ещё, — Карачевский ловит ещё одну пушинку.

— То последние, наверно, — сказал прапорщик.

Саблин поднимается над окопом ноги размять, включает фонарь, что в охранении, конечно, делать нельзя, и смотрит на восток. А там сплошной стеной белая пелена из пуха. Ветер несёт миллиарды пушинок на запад, и ветер этот крепнет.

— Нет, — говорит Аким, — не отцвела степь ещё. Пух стеной идёт.

— Странно, — говорит Чагылысов, вставая рядом с ним. — Должен пух уже кончиться.

Тут Саблин с ним полностью согласен. Это и вправду странно.

Утром, ещё до завтрака, когда они только вернулись из охранения, пришёл сотник, а с ним Колышев и старший прапорщик Аленичев.

Построения не было, их и первый взвод собрали в столовой и сотник сказал:

— Так, казаки. Есть мнение, и я его разделяю, что два неполноценных взвода лучше свести в один мощный.

Казаки насторожились. Аким смотрел на лица этих опытных воинов, и видел, что эта мысль им сразу не понравилась. И первому, и четвёртому взводу. Вот просто дальше и говорить ничего не нужно. Они дальше и слушать не хотят ничего. А Короткович продолжал, словно не видел недовольства.

— Вот смотрите, у нас в двух взводах на два пулемёта расчётов всего четыре человека, а на два гранатомёта так и того меньше, всего три человека прислуги. То же самое и с штурмовыми, пять штурмовиков на два взвода. Думаю, будет разумным свести всех в один взвод. Получится отличный ударный Первый взвод. А четвёртый взвод пока упраздним.

И сразу ему в ответ:

— Ну уж нет, так не пойдёт! — говорит пулемётчик четвёртого взвода Сашка Каштенков.

— Почему нет? Основания для нежелания! — сразу требует сотник.

Сашка сразу стушевался, не нашёлся, что сказать, но в четвёртом взводе есть Червоненко, уж ему-то всегда есть, что сказать, причём, по любому поводу.

— А чего это Первый взвод получится? Почему не ударный Четвёртый взвод?

— Что ж ты за бузотёр такой, Червоненко, — говорит старший прапорщик Аленичев, — чего ты бузу поднимаешь? Ну как, по-твоему, может быть четвёртый взвод, если первого не будет? Цифры-то, цифры в школе учил? С чего счёт начинается?

Разве Юрку такой ерундой проймёшь? Он стучит себя по левой стороне пыльника, там цифры и буквы: «2 ПКП 2СТ 4ВЗ».

— А цифры для меня начинаются с четвёртого взвода. — Говорит Юрка. — Я и Саблин, и Каштенков, все одного призыва, записались во Второй Пластунский Казачий Полк во вторую сотню в четвёртый взвод. Чего это нам в первый взвод переходить? Нет, мы не согласны.

— Хватит тебе, чего ты к цифрам цепляешься, — начинает его успокаивать старший прапорщик.

— А для меня они важны, под этими цифрами мои друзья погибали, — говорит Червоненко.

Самое странное, что подсотенный Колышев молчит, как в рот воды набрал. Наверное, сразу понимал, что казаки четверного взвода не согласятся на такое сведение. А может, и самому ему это не по душе.

И как ни странно, Саблин тоже считает, как и Юрка Червоненко, и, судя по всему, Сашка-пулемётчик и Володька Карачевский того же мнения. Аким оглядывает остальных своих сослуживцев из взвода и понимает, что все они считают так же. Никто из них не хочет, чтобы четвёртый взвод упраздняли, даже временно.

— Что за упрямый народ такой, — с сожалением говорит сотник, — ладно, чёрт с вами, но теперь вы всё рано будете одним подразделением. Хоть по бумагам и будете разными. Старшим назначаю прапорщика Михеенко, разберитесь с расчётами пулемётов и гранатомётов.

— Есть, есть, есть, — звучат голоса казаков.

Сотник хотел было уже уйти, но остановился:

— Да, чуть не забыл. Пополнения не будет. И после завтрака снимаемся. Идём на юг.

Руководство уходит, а казаки остаются, стоят молча. Первым прерывает молчание, конечно, Юрка Червоненко:

— Ну, что я вам говорил? А вы мне «балабол, балабол». Так и пойдём всей кучей в самую кашу. Первыми пойдём.

— Юрка, когда же ты заткнёшься уже, а? — отвечает ему Каштенков невесело.

Все остальным тоже невесело, как и пулемётчику четвёртого взвода.

⠀⠀