КК 00 41 ПУ 611 подполз почти к кромке воды. Залёг у туши раненого «солдата». Проверил его функционал. Как бы он сейчас ему пригодился, но нет. «Тяжёлое ранение: дисфункция мозга, дисфункция опорно-двигательного аппарата, возврат к дееспособности возможен через тридцать часов». Бесстрастно показал планшет. Тридцать часов? Невозможно. Абориген ночью уйдёт, пока КК 00 41 ПУ 611 и оставшегося разведчика будет жрать болотная мошка. Уйдёт и унесёт фрагменты секретного объекта. Куски этой Ольги.

Нет, ждать было нельзя. Ночью у него не будет ни единого шанса одолеть аборигена и завладеть его лодкой.

Он приподнялся над тушей «солдата», долго вглядывался в противоположный берег. Нет, ничего не увидел. Глупо было бы думать, что абориген так прост, и лежит на видном месте. Он за камнями, он опытен и опасен. КК 00 41 ПУ 611 понял, ему самому придётся плыть на ту сторону, берег теперь разминирован, а разведчик свяжет аборигена боем. КК 00 41 ПУ 611 подполз к берегу совсем близко, приготовился, и отдал приказ последнему своему модулю начинать.

Началось. Запиликал в кармане мониторчик, Саблин вытащил, взглянул. Обе «вешки» сигналили, показывали движение: один лез в воду, другой шелестел в рогозе, да так, что Аким его слышал. Что делать? Бежать к воде, убить того, что плывёт сюда, и подставить «бегуну», тому, что в рогозе, свою спину?

Да, риск был, но тому, что плыл, нельзя давать вылезти на берег.

Но Саблин ждал, косился на монитор и слушал шелест в рогозе, целился, промахиваться не хотелось бы, патронов-то мало совсем. Выстрелил.

И сразу из зарослей ударила длинная очередь в ответ. Урод стрелял не впустую, он знал, или верно предполагал, где Аким.

Опять пули щёлкали по камню, срезали ветки акации, били в землю, рядом с руками, едва не задевая их. Мелкие камни попадали в «глаза» — стёкла маски.

Саблин прицелился на звук и выстрелил ещё раз. В магазине два патрона. Но стрельба в рогозе стихла. Мониторчик всё пиликает, «вешка» у воды фиксирует движение. Достал он «бегуна» в зарослях, или нет, всё равно нужно идти к воде. Стиснув зубы от боли в боку, Аким встаёт, цепляет на плечо ружьё, разворачивается и тяжело бежит к воде. Но тут же, за его спиной, с шумом цепляясь за рогоз своими голенастыми ногами, раздирая кожу об акацию, из зарослей выскакивает тварь. Саблин едва успел развернуться, не думал он, что разведчик так скоро выскочит. Между ними десять метров, стреляй — не хочу. Тот, у кого нервишки крепче, тот и победит. Аким даже не успевает вскинуть винтовку, как «бегун» даёт очередь не целясь, что называется «от бедра» веером. Только «веер» маленький у него вышел. Дурак расстрелял весь магазин ещё в кустах, а две оставшиеся пули проходят мимо, правее Саблина. Теперь он стоит, щёлкает курком. Да и сам Аким не многим лучше, не мельтеши он, не волнуйся, подними да прицелься, так и кончил бы его тут же. Но он поторопился. Одну за другой, обе оставшиеся пули, не поднимая винтовки, не целясь, выпускает в рогоз. Ладно, ружьё-то на плече. Он кидает винтовку, тянет ружьё, а «бегун» не ждёт, разбегается, и пока Саблин взводит курки, прыгает на него.

Как он так быстро пропрыгал на своих «пружинах» десять метров, Саблин не понял. И когда он уже поднимал ружьё, разведчик прыгнул и своими лытками ударил Акима в грудь, выбив из рук оружие. Он хоть и не большой, вроде на вид лёгкий, но так дал в грудь, что Саблин на метр отлетел. И лежал секунду или две, от боли застыл, вздохнуть не мог. А «бегун» по-хозяйски встал, лапы свои широко расставил, стоит, покачивается, как на шарнирах, на мощных лапах своих, магазин в оружие новый вставляет, затвор дёргает.

Нет, урод, вальяжен ты больно, нельзя так с пластунами, вот разведчик уже и вскидывает оружие, да не успевает. Саблин давно с бедра пистолет из кобуры выхватил, и затвор уже дёрнул. Руку поднял и выстрелил. Теперь он и прицелиться успел. Первой же пулей угодил врагу в глаз. Тот не умер, только отшатнулся, и оружие выронил. А Аким одну за другой выпускает пули ему в голову. Все шесть. Магазин пуст. А «бегун» не падет. От его башки брызги и клочья летят, пули-то десятимиллиметровые. Но он всё равно стоит, стоит и не падет. Бог с ним, Аким уже пистолет бросил, ружьё подобрал. От картечи десятого калибра никакая крепость головы не спасёт.

Бах-х…

Всё — нет башки у «бегуна», но ждать нельзя, датчик с берега шлёт и шлёт сигнал, к нему ещё кто-то идёт.

Боль в боку, глубоко не вздохнуть, жара такая, что плывёт всё перед глазами, вода, вода нужна позарез. Но всё это после. А сейчас он, покачиваясь, идёт к берегу, на ходу перезаряжая ружьё. У него шесть патронов, два в стволе, четыре в поясе и всё. Хотя нет, не всё. Надёжной тяжестью в кармане пыльника лежат две гранаты.

Он выпустил из баллона в КХЗ последний газ, стало чуть легче, но нужно выпить воды. И спешить.

И тут его дёргает кто-то за пыльник так, что летит он на землю. С его лица слетает маска, падает рядом. Он даже сначала не понял, что произошло, и только когда по шее потекла кровь, до него дошло. Пуля попала ему в маску, в самый край, распорола её, а заодно и щёку, от подбородка до уха. Дальше она разорвала капюшон КХЗ, и теперь ему голову заливало раскалённое солнце.

Сам он лежит на берегу, и даже не видит воды. И противник его не видит, монитор детектора движения ещё пищит, видит его, а значит противник еще в воде, а значит…

Если пластун не знает, что делать — он взрывает. Заляпанной кровью перчаткой он лезет в карман, вытаскивает гранату, срывает чеку, всё это быстро, и кидает гранату в воду.

Две, три секунды, пять…

Пух…

Негромко рвётся небольшая граната в воде, но ему громче и не нужно, он вскакивает, вскидывает ружьё и видит противника. Тот почти по плечи в воде. Держит над водой оружие. Он смотрит на круги в воде, что расходятся после взрыва. Взрыв был далеко. Ему он не угрожал. Но он смотрит на его последствия, а не на Саблина. А Саблин целится в него.

В другой раз он убил бы его наверняка, со стопроцентной гарантией. Но сейчас Акима малость пошатывало.

Бах-х…

Картечь подняла фонтанчики, не долетев до цели метра.

Противник среагировал немедленно, он нырнул в воду с головой, и Саблин не стал стрелять из второго ствола.

В его взводе служил Володька Карачевский, большой был мастер кидать гранаты. Вроде и ростом не вышел, и неширок в плечах, но вынослив был неимоверно, и гранаты кидал на зависть другим.

Один раз кинул гранату, «единицу», на пятьдесят метров, и попал ею в одиночный окоп китайцу. Аким сам это видел. Не видел бы сам — не поверил бы.

Так как кидал Володька, Саблин, конечно, кидать гранаты не мог. Но тут так и не требовалось.

Он видел, куда нырнул враг. Аким выдернул чеку. Взрыватель «единицы» выставлен по стандарту на семь секунд.

«Как хорошо, что не стал бросать гранаты в рогоз, в разведчика». Он подержал гранату в руке пару секунд и лишь потом кинул.

Граната долетела до воды, погрузилась в неё, и почти сразу взорвалась. Он точно угадал, где под водой будет враг. Тот вынырнул из воды в двух метрах от взрыва. А Аким стрелять не стал, держал его на мушке и не стрелял. Он видел его руки, и оружия в них не было. Это был офицер. Тёмная, коричневая кожа цвета старого, сырого табака. Лысый, черные пятна на голове и теле, а лицо светлое, почти человеческое. Да, это был офицер. Он с трудом то ли плохо шёл по дну, то ли плохо плыл к берегу, конвульсивно дёргался, тонул, но боролся, всплывал и двигался к рогозу. Саблин хотел, чтобы он выбрался на берег, он хотел добить его на суше. Но на берег враг не вышел, он доплыл до зарослей, руками вцепился в прибрежные стебли рогоза, но подтянуться и вылезти не смог. Так и остался лежать ногами в воде.

В принципе, Акима это устраивало. Он выстрелил ему в бок, целился, старался не промахнуться. Картечь вырвала офицеру рёбра, разбрызгав вокруг красную, как у людей кровь. Но та широкая лента, что была на голом теле переделанного, не пострадала от выстрела. Аким полез в воду к трупу, перезаряжая оружие, запустил руки под труп, и под ним он нашёл то, что и надеялся найти. Да, на широкой ленте через плечо, у трупа висел офицерский планшет. Редкая, уникальная вещь. Он, морщась от боли и прилагая усилия, содрал с него ленту, на которой висела коробка. Рассмотрел коробку. За такую вещь и станичное общество, и армейская разведка, и учёные из городов готовы платить большие деньги. Но больше всех дали бы денег за этот планшет добытчики. Уж Савченко за такое заплатит.

Большой овод сел ему на щёку, на рану, в надежде нажраться крови. Саблин раздавил его и пошёл к лодкам. Он знал, что победил. Без офицера вся это переделанная сволочь ничего не стоит. Теперь ему нужно было заняться собой.

Он забросил планшет в лодку, хотел напиться, наконец, поднял канистру, и чуть не упал, так в боку вступило, что аж в глазах потемнело. Пришлось боль перетерпеть, прежде чем выпить воды.

Пил, руки тряслись, а в канистре едва литров шесть было. Нужно было лечиться. А ещё голову солнце печёт. Присел на край лодки, расковырял новую аптечку.

Чтобы загнать себе в рану биогеля, нужно внутрь раны как можно глубже ввести катетер. Конечно, хорошо бы снять Костюм Химической Защиты, снять кольчугу, но Саблин побоялся. На всё это уйдёт слишком много сил. Нащупал пальцем рану, взял тюбик, вздохнул, и стал вставлять в кровоточащую дыру под ребром трубку катетера. А попробуй ещё вставь. То КХЗ мешает, то катетер в рваный край кольчуги упирается. А всё больно, всё больно. Наконец нашёл канал раны, и тут больно стало так, что в глазах потемнело. А надо гель во всю рану залить. До самой пули. Вот он воткнёт, посидит, потерпит, как боль отступит, ещё протолкнёт трубку. А оводы озверели: с гудением, с размаху, шлёпаются прямо на располосованную щеку, и сразу кровь из раны жрать, и так остро прикусывают, как будто иглой колют. Их смахивать, или давить нужно, и катетер вводить в рану. Скучать Саблину некогда.

Наконец, катетер вошёл на максимум. Аким выдавил весь гель, что был. Достал из аптечки шприцы. Общий обезболивающий, местная анестезия — нейроблокатор, антибиотик, стимулятор. Обезболивающее колоть себе опасно. Сознание мутнеет от него, а у него и так с этим не всё в порядке. Антибиотик сразу вколол, в шею. Через КХЗ и «кольчугу» колоть не нужно, можно иглу сломать. Все остальные шприцы положил себе в карман.

Осталось совсем немного, собрать оружие. Пластуны оружие не оставляют. И забрать павших. Двое уже в лодке лежат: Фёдор Верёвка и Вася Кузьмин. Анисим Шинкоренко, радист, тоже недалеко. Двадцать метров. А вот Юрка, хряк здоровенный, у камней, его к лодкам дотащить непросто ему будет.

Так и получилось, радист был не очень крупный казак, худо-бедно, дотащил, кое-как в лодку закинул. Попил ещё горячей воды, дух перевёл. Отрезал капюшон от КХЗ Васи Кузьмина, ему теперь не нужно. Надел этот капюшон как шапку, а то солнце и оводы совсем одолели. Пошёл за Юркой.

Как он его из окопа вытащил, как он его тащил, Саблин и вспомнить не мог. А уж как его ему удалось в лодку закинуть… одно объяснение — чудо. Оружие не оставил. Всё, что нашёл, собрал, даже автомат разведчика прихватил. Сам в лодку лез, едва ноги через борт перекинуть мог. Сел на руль и с замиранием сердца нажал стартер.

Компрессор привычно засипел, щёлкнуло реле, тихонечко затарахтел генератор, стрелка амперметра дёрнулась, ток есть.

Он крутанул акселератор. Мотор послушно загудел, из-под кормы вырвался бурун.

Порядок. Задний ход. Винт, поднимая муть со дна, послушно потянул лодку с берега.

Порядок. Он разворачивал лодку на восток.

Нехороший получился рейд. Аким оглянулся: там, у берега, так и валялся в воде труп офицера переделанных. А где-то так и плавали два его брата в болотной воде, а ещё один так и вовсе сгинул на кочках, лежит где-нибудь в рогозе, а ещё трёх мёртвых братов он вёз в станицу отдать родным. Трёх мёртвых и одного при смерти. Вон, лежат все в лодке. И ему придётся перед стариками, перед братами-казаками, перед бабами мёртвых за всё отвечать. Всё объяснять им. Ничего, голова удивительной твари и планшет офицера тоже лежат в лодке. Он всем всё покажет, а пока…

Пока он жив, хоть малость в глазах темнеет, но жив.

— А нам, пластунам, что не смерть — то и ладно, — шепчет Саблин, прибавляя обороты.

Он повернул лодку на север, пусть чуть сложнее, зато быстрее.

На север ехать — час езды сэкономить. До деда Сергея пять часов хода. Пять часов. Он достал из карманы шприцы. Один из них синий, стимулятор. Даст сил на четыре часа, на четыре. Значит час, а то и два, придётся на своих силах, на стиснутых зубах ехать. Он вспомнил песню, что пел дед Сергей, вспомнил только припев, слов, хоть убей, ни одного не помнил:

Аким Саблин ехал по болоту, как по своему двору шёл. Он вырос в болоте, жил в болоте, а эти дураки собрались на его болоте воевать с ним. Весело ему не было, чувствовал он себя плохо, да и мёртвые братья лежали в лодке, чего уж тут веселиться, но казак-пластун четвёртого взвода второй сотни Второго Пластунского Казачьего полка был горд. Он один принял бой с группой опасных врагов и вышел из него победителем. Угомонил их, паскуд.

«Знай наших», — он пнул длинную, каплеобразную голову странной твари, что теперь трофеем валялась на дне его лодки. И снова запел дурацкий припев.

Он ехал домой. У него было ещё четыре патрона, а аккумулятор на вибротесаке показывал, что тот ещё может работать три с половиной секунды. В его кармане был синий шприц-стимулятор, а боль под ребром ещё можно было терпеть. У него была вода. Да ещё он нашёл во внутреннем кармане сушёные оранжевые абрикосины. Но есть их не стал, он вёз их дочке. А до заимки деда Сергея оставалось пять часов хода.

Ничего, ничего. Он доедет.

Если не заедет в тупик (а такие протоки в болоте встречаются). Доедет, если не наскочит на корягу. Доедет, если не заплывёт в притопленые водоросли, которые намотаются на винт. Доедет, если сом-дурак не кинется на шум мотора и не повредит его. Доедет, если не нарвётся на стаю бакланов. Доедет, если не потеряет сознания. Конечно, доедет. Пять часов хода по болоту — пластуну плёвое дело.

⠀⠀