Он не доверял этому прапорщику. Разошлись они по пьяной лавочке довольные друг другом, но командир заставы был вовсе не прост, богатое застолье с дорогой выпивкой просто так первым встречным никто устраивать не будет. Понятно, конечно, что солдаты тут одичали вконец и рады любому новому лицу, но всё равно…

Утром за ними пришёл молодой рядовой, позвал на завтрак. И они пошли есть, на сей раз в солдатскую столовую, а не в уютный кабинет командира. Еда была хорошей, сытной. Много кукурузного хлеба, воды сколько хочешь. Горох с соусом из свинины, в котором даже попадались волокна мяса, сладкие коржи, вполне себе неплохой чай. Пахло кофе, но, видимо, это варили для прапорщика, солдатам — чай. Горохов расхваливал еду, вспоминал анекдоты и быстро расположил к себе нескольких завтракавших с ним и Мишей солдат. Это он делать умел. Миша смеялся над его шутками вместе со всеми, и всё складывалось отлично, но тут… Уполномоченного стал разбирать кашель, он замолчал на полуслове, чуть покашлял при всех, а потом быстро встал, чувствуя приближение приступа, и, доставая из кармана галифе тряпку, поспешил на улицу.

Только здесь, забежав за угол и оставшись в одиночестве, он дал кашлю волю. Было ещё утро, едва перевалило за пять. Кажется, и жара ещё не навалилась, а он вспотел… Задыхался, откашливаясь, сплёвывал на землю ярко-красную мокроту, сапогом нагребал на неё пыль с песком и снова кашлял. Так продолжалось целую минуту, наверное, пока наконец он не смог дышать свободно. Тогда Андрей Николаевич вытер лицо и слезящиеся глаза тряпкой и завернул за угол дома. Он всё ещё хотел побыть один, посидеть и прийти в себя, но там, на бетонном выступе фундамента, присел солдат. И, конечно же, слышал, как кашлял и харкал уполномоченный. Солдат был без перчаток и без маски. Он курил.

Горохову уходить не хотелось, он сел невдалеке от солдата, тоже достал сигареты, но зажигалку сразу найти не смог, и тогда солдат встал и, подойдя к нему, поднёс к его сигарете свою.

Андрей Николаевич предложил ему сигарету, но тот отказался, хотя и заметил:

— О-о. А дорогие сигареты теперь курят охотники.

— Ну… У меня не так уж много радостей осталось, да и пачки мне хватает дня на четыре, так что… — отвечал ему Горохов.

— Ну понятно, — солдат снова сел на своё место и сделал затяжку.

Солдат давно уже не молод, даже тут, в тени здания, видны морщины вокруг его глаз, и уполномоченный спрашивает у него:

— Четвёртый срок?

Любой здоровый человек, мужчина и даже женщина, может получить пропуск на север, если отслужит без нареканий четыре срока по пять лет. Многие решались связать свою жизнь с армией: деньги кое-какие, довольствие, пропуск на север. Вот только за всё это нужно было расплачиваться годами своей жизни, проводя время на краю вселенной, в таких вот невесёлых и иссушенных солнцем местах, как эта Семнадцатая застава.

— Так точно, четвёртый срок, — отвечает солдат, тушит окурок о бетон, лезет в карман, достаёт ещё одну сигарету, закуривает и добавляет: — Тридцать два дня до демобилизации.

— Тридцать два дня? И путёвка на север?

— Ну, вроде как, — солдат с удовольствием курит и щурится, как от предвкушения. — Поеду погляжу, как растут там деревья на берегу морей. Всю жизнь хотел это посмотреть.

Андрей Николаевич тоже. И тут ему в голову приходит одна мысль. Он всё никак не мог смириться с тем, что не смог передать письмо Наталье; даже когда выпивал вчера с прапорщиком и Мишей, даже тогда про письмо вспомнил один раз. И вот тут такой случай.

— Слушай, друг, ты же через Соликамск поедешь? — спрашивает он с надеждой.

— Ну, так… У нас комендатура в Березняках, — отвечает солдат, — значит, буду и в Соликамске.

— Друг, понимаешь, тут такое дело… — уполномоченный делает паузу.

— Полынь не повезу, не проси даже, — предупреждает военный.

— Да какая полынь, — отмахивается Горохов. — Письмо. Нужно жене моей передать письмо. Зовут её Наталья Базарова, адрес я тебе скажу, — он достаёт из кармана кусочек бумаги. — Вот, я тебе адрес тут напишу.

— Так зачем это? — не понимает солдат. — У нас здесь почта бывает раз в две недели, как часы работает, всяко оно быстрее дойдёт, чем я через месяц повезу.

Горохов морщится и говорит:

— Понимаешь, нельзя по почте.

— А что же там такого в письме, что по почте нельзя? — всё ещё не понимает военный.

— Ничего там такого нет, хочешь — прочти, — отвечает ему уполномоченный, — но по почте нельзя, нужно в руки отдать. Просто… понимаешь, велика вероятность… Боюсь, я не увижусь с нею, вот и говорю, как ей жить дальше.

— А она тебе кто?

— Жена. Беременна сейчас. Боюсь, если не вернусь, не справится. Поэтому и пишу.

— Слышь, друг, а ты и вправду охотник? — ухмыляется солдат.

— А что, не похож?

— Похож, — кивает военный. — Вот только первый раз я вижу, чтобы перед дальней охотой охотник жене письма писал, да ещё говорил «велика вероятность». Я, друг, всю жизнь по заставам мотаюсь, а тут, кроме как кино смотреть и книжки читать, больше делать нечего, вашего брата охотника повидал, всякие бывали, но чтобы они своим бабам письма передавали — ты такой первый.

— Два рубля тебе дам, — произносит уполномоченный, думая, что этот фактор уже сыграет свою роль.

А солдат у него вдруг спрашивает:

— А ты там за углом харкался… У тебя, что… грибок?

— Грибок, — отвечает Андрей Николаевич.

— Денег не нужно, — чуть помолчав, военный протягивает за письмом руку: давай. — Отвезу письмо. Если нужно, передам тихонько, чтобы никто не видал. Что на словах передать твоей Наталье Базаровой?

— Скажи, как прочтёт — пусть сожжёт его. Скажи, что чуть погодя пришлю за нею верного человека.

Солдат берет у уполномоченного письмо, прячет его в нагрудный карман и молча кивает: всё сделаю.

Горохов ещё несколько минут объяснял солдату, как найти его жену и что ей сказать, а после тот протянул ему руку для рукопожатия.

— Ладно, не боись, охотник, всё сделаю. Найду, передам, скажу.

Уполномоченный вышел из-за здания и сразу увидал Мишу, тот обрадовался Горохову, он был возбуждён:

— От прапорщика солдат приходил…

— И что? — интересуется уполномоченный, хотя по виду своего товарища понимает, что новости от Оглы пришли. И он не ошибается.

— Аяз ответил. Пойдём к прапорщику.

— А говорил, ждать придётся, — вспоминает Андрей Николаевич.

— Аяз меня знает, — с некоторым самодовольством отвечает Миша.

Прапорщик их ждал, сидя за столом, а когда они пришли, полез в пластиковую папку, стал перебирать в ней бумаги.

— Видно, Аяз и вправду вас знает, ответил быстро.

Он берёт небольшой клочок бумаги и кладёт его на стол перед ними: вот, это вам.

Миша хватает бумажку и читает:

— «Придёт Гупа».

Он явно не понимает, что это значит, протягивает бумажку Горохову, но тот понимает не больше проводника. Он перечитывает сообщение и спрашивает у Волошина:

— А кто такой «Гупа»?

— Такой? — командир заставы надувает щёки. — Такая… А кто она, я вам точно сказать не смогу, — он загадочно ухмыляется, — увидите — вам понравится.

— Тут, в радиограмме, написано: «придёт», — напоминает прапорщику уполномоченный.

— Ну так и есть, придёт, — соглашается военный.

— Она, эта Гупа, не ездит? Ходит? — интересуется на сей раз Миша. — По здешней жаре?

— Точно, — снова смеётся прапорщик. — Ходит по здешней жаре. И причём одна. Ничего не боится.

Шубу-Ухай и уполномоченный помолчали, переглянулись. Они ничего не понимали. Горохов, всё ещё держа клочок бумаги перед собой, опять уточнил:

— А это всё сообщение?

— Всё, всё, — уверил его Волошин. — Аяз — он вообще не болтун. Из него лишнего слова не вытащишь.

— И сколько же она будет идти? — спрашивает Андрей Николаевич.

— А вот этого, господа охотнички, я не знаю, — отвечал начальник заставы. — Ходит она быстро, но вот откуда пойдёт — мне неизвестно. Так что ждите, за вами вышли.

Он немного злил Горохова; конечно, прапорщик знал больше, чем говорил, хотя бы мог сказать, кто такая эта Гупа. Но нет… Посмеивается сидит.

Андрей Николаевич пошёл к грузовику, что стоял под тентом у стены. Проверил масло, заряд аккумулятора, посмотрел скаты, заглянул под машину, поглядел на подвеску — волноваться было не о чем. Он и ключи достал, думал, что-нибудь подтянуть придётся, но инструмент ему не потребовался. Машина намотала после гаража не одну тысячу километров, но состояние её было прекрасным. Если Кузьмичёв говорил, что сделает всё как следует, сомневаться в этом не приходилось.

Он долил бак до полного, долил воду в радиатор, вытряхнул фильтры.

Пришёл Миша, и от него пахнуло водкой. Нет, не вчерашним перегаром, это был свежий запах спиртяги.

«Нашёл уже где-то. У солдат всегда припрятано. А у этого бродяги деньги есть. Я ему сам давал».

— Может, что помочь? — интересуется Шубу-Ухай, тоже заглядывая под машину.

— Помоги, — отвечает Горохов холодно.

— Что сделать?

— Больше не пей сегодня, — говорит уполномоченный и глядит на товарища почти зло.

— А, ну ладно… Хорошо, не буду… — отвечает Миша и тут же просит: —Дай тогда сигаретку.

— Возьми там, где пил, — бурчит Горохов.

— Ладно, — повторяет Миша, — не злись, Андрей, похмелиться было нужно, вот и выпил немного.

— Не ври, не нужно тебе было похмеляться.

— Ну хорошо, выпил немного, а что делать?

— Отдыхай, — всё ещё зло говорит уполномоченный. — Ещё отдыхай, впрок; придёт за нами чёрт знает кто, ехать нам чёрт знает куда, нужно быть собранным, отдохнувшим, сильным, бухать надо, когда дело сделал. Когда есть за что пить, — разъясняет Андрей Николаевич.

— Эх, тебя в нашей компании не хватало, — с сожалением и совсем беззлобно замечает Шубу-Ухай.

— В какой ещё компании? — интересуется Горохов.

— В той, с которой я людей за болота водил, — объясняет Миша. — Нам бы там такой не помешал.

Горохов ему ничего на это не отвечает, он отворачивается от него, так как охотник его всё ещё раздражает.

А на заставе идёт своя обыденная жизнь, рутина. Сержант с солдатами стали убирать с улиц песок, что был нанесён вчерашним зарядом. Приезжал бронированный водовоз, набрал три тонны воды, и уехал, видно, повёз воду по блокпостам. Бронированная машина с длиннющей антенной и с тремя солдатами выехала с заставы — патруль. Горохов залез в свою аптечку, закинул в рот пару капсул с витаминами, таблетку против грибка. Вроде все дела на этот день сделал.

На обеде он заметил, что солдаты, большинство из них, не стали есть нарезанный на порции крахмал, зато с удовольствием, после кукурузной каши, пили чай с большими кусками печёной тыквы. В жаре есть действительно не хотелось. А им после обеда идти из-под кондиционеров столовой на улицу, где уже перевалило за пятьдесят шесть.

«Поэтому тут все, кроме прапорщика, такие жилистые».

Тут даже Миша казался крепким, а уж Горохов со своими девяноста килограммами на фоне семидесятикилограммовых солдат являлся олицетворением человеческой мощи. Уполномоченный весь день продремал в столовой под кондиционером. К вечеру сходил помылся. Хотя воду ему и выдали, но весьма немного и уже очищенную. Этой водой кто-то уже мылся, возможно, и не раз. Но он всё равно был рад.

А на ужин вместо десерта, вместо вкусной печёной тыквы, выдали по сто граммов кукурузной водки. И по сто пятьдесят граммов жареных тыквенных семечек. Красота. Миша был счастлив.

⠀⠀