От Кудымкара они пошли на юго-юго-восток. На Сиву. Миша в столовой выпил лишь одну банку пива, со второй он уселся в машину. Откупорил пластик, взял у Горохова сигарету и сидел, то и дело наклоняясь к кондиционеру, и улыбался. Качался на барханах, курил и пил едкое пойло самыми маленькими глотками. Растягивал удовольствие.

Пиво было дрянным, туда, скорее всего, добавляли спиртягу, для крепости, Горохов вторую банку даже не допил. Но это для уполномоченного, для избалованного жителя мегаполиса. Для простого охотника, любившего выпить, со спиртом было даже «вкуснее».

Сначала Горохов косился на него и даже ухмылялся, видя на лице степняка удовольствие. Но потом ему стало не до того. Едва они свернули в степь, пошли хорошие такие барханы. Видно, здесь, на открытой равнине, вдали от горного хребта, гуляли знатные ветра, которые надували трёхметровые песчаные волны. И длинные дюны, по несколько километров любая. Да ещё и высотой по десятку метров. Теперь степь правого берега, с её мелкими барханами в полтора метра, казалась Горохову обжитой и удобной.

«Это хорошо, что я закупился маслом».

Быстро тут ехать не получалось. Уполномоченный то и дело включал дворники, смахивал пыль с лобового стекла. Вглядываясь в окружающие их барханы, он произнёс:

— Миша.

— Чего? — отозвался тот. Было видно, что он после пива пребывает в самом хорошем расположении духа.

— Ты по сторонам поглядывай, — это его пивное благодушие немного злило Андрея Николаевича.

— А чего?

— Места дикие, — отвечал Горохов. — Готов поспорить, тут даргов навалом.

— А в Кудымкаре мужики говорили, что тут их немного, — напоминал ему Шубу-Ухай. — Говорили, редко сюда забредают. Тот беспалый сказал, что они западнее кочуют.

Всё было так, так… но вот не нравилась эта степь Горохову; час, как от города отъехали, и такая пустыня пошла…

— Всё равно поглядывай.

— Ага, — пообещал охотник. — Ладно.

И стал показательно смотреть в стекло правой дверцы кабины.

А там барханы и дюны, да нечастые термитники среди них. И по этой почти мёртвой «красоте» больше, чем тридцать километров, уполномоченный из своего грузовика не выжимал. Да и эти тридцать километров в час они делали далеко не по прямой, а крутили петли, бесконечные петли, объезжая двух- и трёхметровые песчаные волны.

Им повезло: они выехали на целый лес, на целую долину кактусов, на небольшую, но долгую и плоскую возвышенность, которая не заметалась песком. И вот там-то всего за полчаса хода они, давя кактусы и полянки колючки, сделали не менее двадцати километров. Больше, чем за всё нынешнее утро. Но потом барханы пошли ещё длиннее и выше. Почти каждая такая песчаная волна поднимала свой гребень выше кабины грузовика. Иной раз они въезжали между таких барханов, как в огромную канаву. Справа — пятнадцать метров и стена песка, слева — двадцать метров и стена песка ещё выше… Места для засады лучше не придумать. Теперь и Миша уже не улыбался… Таращился по сторонам, как положено. Винтовочку к себе на колени положил… Горохов опять усмехался невольно, глядя на товарища:

«Что, Миша, выветрилось пивко-то?».

Усмехаться усмехался, но свою винтовку тоже держал под рукой.

В общем, в этот день они до Сивы не добрались. По прямой от Кудымкара до Сивы меньше сотни километров, но за день они прошли больше трёхсот. А по карте, Горохов прикинул, идти оставалось всё ещё тридцать.

— Кто ж знал, что тут такой большой песок, — самому себе тихо объяснял уполномоченный. Он глядел по сторонам, ища места для стоянки, ночью он идти не хотел. Во-первых, мотор ночью хорошо слышно, а во-вторых, и фары хорошо видны. Даже если машина идёт за барханом, световой фон поднимается выше гребня песка. Его далеко видно.

«Нечего даргов привлекать».

Он не останавливался до самого заряда, стараясь при садящемся солнце пройти как можно больше, и потому заряд застал их около одной не очень большой дюны, что опиралась на невысокую каменную гряду.

Там на них ветер и набросился. И ветер этот был неслабый.

— Ишь как лютует! — удивился Миша, глядя, какие увесистые порции песка прилетали в кабину грузовика. — Это хорошо, что у нас машина есть.

— А ты тут когда-то пешком ходил? — спросил Горохов.

— Я тогда ещё в силах был, молодой был… — вспоминал Шубу-Ухай.

Заряд был долгий и сильный, неудивительно, ветер дул очень мощно. Теперь Андрея Николаевича не удивляли здешние барханы.

«Как бы к утру колеса машины не пришлось откапывать».

Но даже такие мощные заряды утихают, когда солнце садится окончательно. Они достали еду, стали ужинать, не включая двигатель и кондиционер, пользуясь лишь слабенькой лампой освещения кабины.

— Надо было пиво на сейчас оставить, — сокрушался Миша.

«Обойдёшься». Горохов взглянул на него, а вслух сказал:

— Опасно тут. Спать будем по очереди.

— Ага, — привычно согласился Шубу-Ухай. Он с уполномоченным никогда, кажется, не спорил. — Ладно.

Потом они вылезли на улицу. Стали курить, Горохов заодно начал ногой пробовать песок в кузове: много ли намело. Намело немало, утром нужно будет выкинуть его. Таскать центнер песка в кузове — тратить масло и моторесурс.

— Саранчи мало, — вдруг заметил Миша.

В воздухе и вправду было не очень шумно от крыльев насекомых. Не то что в горах, где шелест саранчи и скрип цикад едва не оглушали людей своим напрасным гулом.

— А я думаю — следов дрофы мало, — вспомнил Горохов. — Вот и ответ. Еды нет — дрофы нет.

— И сколопендр… — говорит Миша. — За весь день три следа всего видел. Или, может, четыре.

— Да, песок тут почти мёртвый, — согласился с ним Андрей Николаевич. И вправду, после буйства жизни, которое они наблюдали в горах, тут было очень тихо и пустынно. Пыль после заряда почти улеглась, солнце скрылось и на небе стали появляться бесконечные россыпи звёзд. Два смелых и сильных человека курили и смотрели на замысловатые созвездия. Стоя почти на самом краю вселенной, перед бесконечной пустыней, под чёрным бездушным небом, они молчали. Молчали и думали о завтрашнем дне, о будущем.

☀

Он сам никогда не был в Сиве, а Миша точно не смог вспомнить пустыню, что окружала эту местность. И поэтому они немного промахнулись. Почти час ехали на юг, прежде чем поняли, что едут не туда. Когда солнце уже как следует поднялось из-за горизонта, Горохов остановил машину, вылез из кабины и при помощи секстанта определил их точное местоположение.

— Надо возвращаться, — сказал он Мише, пряча секстант в тайник фляги. Шубу-Ухай смотрел на него и на его манипуляции с непонятным прибором, едва не раскрыв рот. И, конечно же, спорить не стал: ну, возвращаться так возвращаться.

И Горохов, развернув грузовик, повёл его на север. Ехали почти час, и опять они не нашли поселения.

— Ну, Михаил, — уполномоченный не стал глушить двигатель, чтобы не отключать кондиционер, так как, несмотря на раннее утро, температура поднялась уже выше сорока пяти. — И где твоя Сива?

— Тут должен быть… где-то… — не понимал Шубу-Ухай.

— Должен быть… — повторил Горохов невесело. — И что будем делать? Сразу на Глазов поедем?

Он не стал этого говорить вслух, но подумал, глядя на немного растерянного проводника: «А если и там никого нет?».

Тогда охотник, словно понял его мысли, вылез из кабины и стал карабкаться на верхушку ближайшего бархана. Песок под ним осыпался, но Миша упорно лез вверх и остановился на самом гребне. Он некоторое время всматривался в разные стороны, а потом вдруг стал махать уполномоченному рукой: иди сюда!

Они не могли найти это селение, потому что от Сивы совсем ничего не осталось, лишь едва различимые, занесённые песком развалины, которых за высокими барханами и видно не было. Только одно двухэтажное здание, огороженное хорошим бетонным забором в два метра. Стояло оно на возвышенности среди кактусов, а над домом торчала мачта антенны в добрый десяток метров.

Это был блокпост, на котором их приняли как родных. Маленький и сухой ефрейтор, усаживая их под кондиционер и угощая правильно сваренным чаем, рассказывал:

— А больше тут никого и нет, люди ушли отсюда, на юго-западе наша Семнадцатая застава — и всё, за нею только степь.

— Из-за даргов люди ушли? — уточняет Горохов.

— И из-за даргов тоже, — говорит ефрейтор. — А ещё от жары, от бескормицы, от всего…

— А в Глазове живёт кто-то? — спрашивает уполномоченный.

— Да никто там давно не живёт, — отвечает военный, — говорю же вам, тут давно никого нет, сбежали отсюда люди. Иной раз вот такие, как вы, промысловики тут встречаются, идут на старые места, на Ижевск иной раз ходят за добычей, да и те стали редко появляться. В этом году ещё никто не проходил через меня. Теперь Ижевск — это такая даль, что ближе на Пермь ходить. А раньше, лет ещё десять назад, так шёл промысловик на Ижевск. Я помню те годы…

И тут Миша словно обиделся на военного, склоняется к Андрею Николаевичу и шепчет тому:

— Не знает он ничего, сидит тут в своём домике, чай пьёт круглый день, откуда ему знать про Глазов.

А у Горохова уже настроение начинает портиться. Он хмурится, молчит, пьёт хорошо сваренный чай с дольками синего кактуса и думает, что вся эта история Шубу-Ухая про человека Оглы, что когда-то добывал для Люсички реликт, может вот так вот просто взять и закончиться. Потому что… потому что нет больше этого человека, нету Оглы. А этот жилистый, иссушенный бесконечной жарой ефрейтор, что сидит перед ними, конечно, должен был про него что-то знать. Что-то слышать… А он говорит, что вокруг, кроме солдат на Семнадцатой заставе, никого нет. Никого! И если это так, то… что им делать?

— Поехали отсюда, — шепчет ему Миша. И только сильнее раздражает его этим.

— Куда? — почти зло спрашивает у него уполномоченный.

— На Глазов поедем. Найдём там Аяза Оглы.

— Ты только что целый посёлок не мог найти в этих барханах. Мотались по песку туда-сюда, а сарай этого Оглы ты отыщешь? — тихо, но зло говорит Горохов.

Но ефрейтор расслышал его слова:

— Так вы, что, ненормального, что ли, ищете?

И Миша, и Андрей Николаевич сразу уставились на военного, и Горохов уточняет:

— Ненормального?

— Аяза, — объясняет ефрейтор. — Он с даргами живёт.

— С даргами живёт? — не верит Горохов.

— Ну, с девкой из даргов. Он живёт где-то на западе отсюда, в такой глуши, куда даже наши патрули не забираются, и у него есть баба, вернее, девка молодая из даргов.

— Он с нею как с женой живёт, что ли? — интересуется Миша. Эта новость вызвала у него большое удивление, что сразу отразилось на его небритом лице.

— А хрен его знает, — отвечает ефрейтор. — Девка, говорят, вроде молодая для жены, да и уродливая, говорят, я сам-то её не видал. Это мне год назад сменщик рассказывал.

— Год назад? — спрашивает Горохов.

— Год назад, — отвечает военный.

— А с тех пор про него ничего не слышали?

— Нет, ничего, — солдат берёт кастрюльку с чаем. — Ещё налить?

— Да, — и Миша, и Андрей Николаевич подставляют стаканы.

Получив свою порцию бодрящего напитка, Горохов оживает, теперь от уныния, что начинало наваливаться на него ещё пару минут назад, и следа не осталось.

— Ну и как нам его найти? Ну, этого чокнутого?

— Ребятки… — ефрейтор качает головой, — хрен его маму знает. Товарищ мой, с заставы, говорит, что с ним можно по рации связаться. Они там знают, как его вызвать.

— Значит, нам надо на Семнадцатую заставу, — констатирует уполномоченный.

— Так точно, — отвечает солдат и тут же интересуется: — Слышь, ребята, а зачем он вам нужен-то?

— Да вот, — Горохов кивает на Мишу, — это родственник его. И он говорит, что этот родственник знает, где семь килограмм меди здесь закопано. Заодно мы хотели посмотреть варанов, может, поохотиться немного.

— А варана тут мало, — заявляет ефрейтор. — Ему тут жрать нечего, а дальше на юг еды ещё меньше, — он смотрит на Мишу, потом на уполномоченного и добавляет: — Здесь мало всего живого, а вскоре и вовсе ничего не будет. Тут в сезон до семидесяти доходит, мы в те месяцы днём из укрытий не выходим… Мёртвая здесь земля.

⠀⠀