Оказывается, он жил где-то на окраине Серова.

«По пути».

Горохов запомнил адрес и спросил у Люсички:

— И ты думаешь, он знает, как найти «выход»?

— Он знает человека, который знает, как найти «выход», — Людмила Васильевна ободрилась; то, что уполномоченный начал про это говорить, уже было для неё победой. — Тот живет где-то за рекой, Шубу отведёт тебя к нему.

— Ты знаешь этого Шубу?

— Конечно. Он хороший человек. Наш человек. Он уже много лет нам помогает и почти ничего не просит.

— Много лет… — Андрей Николаевич смотрит на неё, — много лет… Людмила Васильевна… Или лучше звать тебя Ольга?.. А сколько тебе лет? Не вот этому твоему… телу, а тебе… Уж и не знаю, как сказать… твоему сознанию, что ли?

— Я не помню… Не знаю… Не вспоминаю об этом… Не забивай себе голову, и мне тоже, — отвечает она спокойно. — Я не считаю годы. Те годы… Это всё… это была уже не я. Когда через семь месяцев я встану из ванны, я буду опять молода, и моя жизнь начнётся снова. Новое тело… Новые заботы… Новые дела… У меня много дел. И главное дело — это реликт. Главное, но не единственное. Я уже набросала планы. Пророк уже готовит ресурсы под них. И я надеюсь, Андрей, что ты мне поможешь в их реализации.

Уполномоченный смотрит на неё: она немного скособочена, видно, ей даже непросто сидеть сейчас вот тут, но она уверена — эта умирающая, по сути, женщина уверена, — что скоро будет решать новые задачи.

— Понятно, — наконец произносит он. — Ну, а того, который знает, где появляются «выходы», ты сама хотя бы видела?

— Нет, — отвечает Людмила.

— Прекрасно… Пойди туда — не знаю куда, найди того — не знаю кого, — резюмирует он. — В общем, как обычно, всё сам, всё сам… Знаешь, Люсичка, — он качает головой, — я ничего тебе не обещаю. Поговорю с этим твоим Шубу-Ухаем… Но не более того, — он задумывается. — Шубу-ухай… Как поэтично звучит.

— Поговори хотя бы с тем, с кем он тебя познакомит, съезди за реку, мне самой интересно, что это за человек, — просит она.

— Посмотрим, — он встаёт. — Ладно, надо ехать, у меня ещё куча дел.

— Опять едешь кого-нибудь убивать? — интересуется Людмила весьма едко.

— И кто это у меня спрашивает? Не тот ли человек, для нового тела которого подготовили двух невинных людей, сидящих и ждущих своей участи?

— Они не сидят и не ждут, — отвечает ему женщина, — они давно уже в сепараторе, их уже неделю назад разложили на основу и плазму. А сейчас плазма созревает в активные белки. Ещё два дня будет зреть — и всё будет готово. А после… — она сделала жест рукой, как будто прощалась с ним.

Горохов встаёт, берёт свой пыльник, надевает его, закидывает винтовку на плечо, флягу небрежно вешает на шею, берёт в руки шляпу и произносит с удивлением:

— Не могу понять, почему мне в Трибунале на вас на всех ещё ордера не выдают.

— Тебе лучше об этом не знать, Андрюша, — с вызовом произносит Людмила Васильевна и тоже встаёт. — Ты всё-таки сходи за реку, поговори с тем типом, о котором тебе скажет Шубу. Даже если и не станешь нам помогать, может, это тебе самому будет интересно.

— Дети придут меня провожать? — спрашивает он прежде, чем выйти из роскошной комнаты.

— Я им запретила, — говорит она.

— Ну так разреши.

— Как скажешь.

☀

Двое кареглазых и седая тётка Эля-Эльвира уже ждут его около фургончика. Тут же тьютор Андрей, ещё несколько местных, ну и три бота, копошатся у ящиков. Горохов, опустив голову, курит, прислонившись к большому пластиковому контейнеру у одной из стен; он отворачивается от всех, не хочет, чтобы кто-то видел его лицо, никто, кроме сыновей… Тьютор намеревался к нему подойти, видно, хотел поговорить, но уполномоченный не был расположен к беседам. Покачал головой: не надо. И тот всё понял. За последние сутки так наговорился, что теперь на год хватит.

Что-то ему тошновато. Даже табак был сейчас не в радость. А с чего бы ему пребывать в добром расположении духа?

О чём бы он ни говорил, с кем бы он ни говорил, осознание того, что он неизлечимо болен, не покидало его. Было неразлучно с ним. И это ещё не всё. Он узнал, что у него есть сыновья — и тут неприятность. Эти сыновья не доживут и до двадцати лет. Считай, что тоже больны. И главное… главное — есть человек, который во всём этом виноват. И в его болезни, и в ненормальности детей. И человечек этот скоро сменит свою уже протухающую шкурку, как геккон, и снова кинется в степь творить свои дела-делишки.

«Пристрелить её, что ли? А почему нет? Меня тут не тронут, ведь краснолицему позарез нужно вещество! Как они его называют, «реликт».

Тут он слышит детские голоса, бросает окурок на чистый бетон и растирает его башмаком: ничего, ботов у них тут навалом, уберут.

Двое мальчишек бегут к нему, а за ними, припадая на левую ногу и скособочившись, идёт мать.

Он присаживается, думает, они кинутся обниматься, но мальчики останавливаются в паре метров от него.

— Здравствуй, отец.

— Здравствуй, отец, — они говорят почти синхронно.

— Ты, — он указывает на одного из них пальцем. — Имя.

— Николай, — сразу отзывается тот.

— А ты, значит, — он переводит палец.

— Андрей.

— Вас, наверное, все путают, — говорит Горохов.

— Мать никогда нас не путает, — не соглашается с ним Николай.

— Даже если мы хотим её запутать, — добавляет Андрей.

— Ты уезжаешь? — спрашивает Николай.

— Да, у меня есть дела.

— В степи?

— В степи.

— О чём тебя просил пророк? — спрашивает Николай.

— Об этом вам знать рано.

— Пока, может быть, и рано, — уточняет Андрей. Он не такой бойкий, как Николай.

— А через пять лет мы будем взрослыми. И сможем сами получать задания от пророка, — хвастается Николай.

— Да? Через пять лет? — сомневается уполномоченный.

— Да, через пять лет мы уже будем готовы работать в степи, — заявляет Николай.

— Уверены? — Горохов усмехается.

— Конечно, — говорит Андрей и добавляет почти вкрадчиво: — Если в нас твои гены, как уверяет нас мать, то мы будем выживать там, где другие будут умирать.

«Вам, парни, нужно вырасти в степи, на барханах, с обрезом в руках. А ещё нужно научиться жить на мотоцикле и уметь искать воду. Нужно научиться узнавать, где прячется сколопендра, и какие кактусы в какое время года можно есть, и как не стать домом для клеща, и как не запустить под одежду паука… И учиться всему этому вам нужно начинать сейчас. А в этом раю с бетонным полом, кондиционерами, пшеничным хлебом и герметичными дверями, вы ничему такому не научитесь».

Но, конечно, всего этого он говорить мальчишкам не стал, а лишь осадил их немного:

— Гены — это ещё не всё.

— Мы знаем, отец, — говорит ему Николай.

— Мать хочет, чтобы мы стали учёными, — добавляет Андрей. — И всю жизнь ковырялись в плазме.

— Ненавижу плазму, — морщится Николай.

— Нам надоело учить названия белков.

— Мы хотим быть как ты, — глаза Николая сверкают. — Хотим охотиться на бандитов.

— И жить в степи, — добавляет Андрей. И тут он вдруг просит: — Отец, не уезжай. Останься хоть на один день, — он показывает палец. — Хоть на один.

— Да, — тут же поддерживает его брат. — Останься. Побудь с нами. Расскажешь нам про свои дела?

У Горохова аж челюсть свело.

«Интересно, им сказал кто-нибудь, что их жизнь ограничена пятнадцатью годами жизни и пятью годами умирания? А в семнадцать они будут такими же развалинами, как их мать, что стоит сейчас за ними?».

Конечно, никто ничего подобного им не сказал!

И тогда он говорит им:

— В следующий раз, когда я приеду сюда, я проведу с вами три дня.

— А когда ты приедешь? — сразу интересуется Николай.

— Нескоро, у меня есть дела, — уполномоченный снимает свои часы с руки. Часы с компасом, которые только что вернул ему один из кареглазых. Он протягивает их Николаю: — Без них в степи никуда.

— О! — мальчишка хватает часы. Он глядит на эту недорогую вещь, как будто это какая-то великая ценность.

А Горохов достаёт из кармана брюк складной нож. Он протягивает его Андрею. Тот тут же хватает его. И часы, и нож — вещи обычные, недорогие, но больше у него ничего нет. Ну, не оружие же мальчишкам дарить.

— Всё парни, мне пора, давайте обнимемся.

Николай обнимает его, а сам всё разглядывает подарок. А вот Андрей нож сжимает в кулачке, а сам спрашивает опять:

— Отец, а ты точно приедешь?

— Приеду, вы пока готовьтесь, — отвечает он и отрывается от мальчишки. На Людмилу, на тьютора даже не смотрит, машет кареглазым: всё, поехали.

☀

Местонахождение комплекса он угадал верно ещё в первый раз, обратный путь только подкрепил его догадки. До Новой Ляли было ещё далеко, и он хотел поспать. Но даже и подремать у него не получалось. Мысли, мысли, мысли… Про двух мальчишек, которые вряд ли будут взрослыми, про их страшную мать, про весь этот комплекс, про «подростка» с прозрачной кожей и про то, что они перерабатывают каких-то людей на свои нужды; в общем, размышления про всю эту религиозно-научную секту не давали ему покоя. Что с ними делать? Писать ли про всё это в рапорте? Что сделает Трибунал? Первым делом всё, как водится, засекретит. Ну, это понятно. А дальше? Вопрос очень серьёзный. Конечно, отцы-комиссары сами такой вопрос решать не будут, тем более что решить его у них нет, как говорят военные, наряда сил. Самим взять такой комплекс — дело немыслимое. Армейцы… те могут попробовать. Но настоящие солдаты есть только у северян. А значит, к делу придётся привлекать этих уродов. Да-да, тех самых уродов, которые не дали ему и его Наталье пропуск на север, да ещё к тому же устроили ему неприятные проверки, слежку, а судя по всему, ещё и открыли на него охоту. Настоящую охоту с очень бойкими охотниками. Подумал-подумал обо всём этом уполномоченный и вдруг пришёл к выводу, что торопиться с подробным рапортом о Люсичкином притоне на краю карты он не будет. И это был первый раз, когда он не спешил с передачей полученных данных.

Раньше в подобном случае Андрей Николаевич, даже рискуя, торопился бы передать полученную информацию в «контору», она важная и не должна умереть вместе с ним, но сейчас… Сейчас всё было иначе. Тут он вспомнил…

Полез в карман, достал из него металлическую монету, повертел её в руках. На одной стороне была лишь цифра «13». А на другой — изображение молитвенно сложенных рук и надпись: «Лишь о будущем». Всё, больше ничего на монете не было. Зато мыслей у него было предостаточно.

«Нужно обдумать всё как следует! Всё взвесить. А то припрутся сюда солдафоны с севера, заберут всё себе. Людишек некоторых тоже прихватят, ну, тех, что чего-то стоят. И информацию, и оборудование волшебное. Это обязательно. У Люсички одна энергетическая установка в комплексе чего стоит. А мне что с того будет от северян? Ну, допустим, снизойдут и простят меня… Простят. За что? За то, что я привёз им какое-то волшебное вещество. За то, что возил им ботов живыми? И кучи всяких мёртвых тварей? Нет, теперь я их не прощу… Кстати… буду в Серове — обязательно узнаю про проход на север. Может, Люсичка и не врёт».

Но все эти размышления неизменно отравляла мысль о грибке. И он всё чаще думал о том, что ему предстоит операция. Да, нескоро ещё, но это ничего не меняло. Болезнь, операция, и, быть может, не одна, слабость и уход со службы. Он уже думал, как расскажет об этом Наталье. Для неё это будет, конечно, удар. А ещё он с тяжким сердцем думал о двух мальчишках, которым обещал вернуться.

Сейчас он понимал, что обещание это он может и не выполнить. Ещё неизвестно, как сложатся его отношения с Люсичкой и её пророком, когда они поймут, что уполномоченный не собирается тащиться в пекло за каким-то там веществом, даже несмотря на то, что пророк ему выдал какую-то монету. Но там, в большом ангаре, он не мог не пообещать им.

В общем, до конца дороги он так и не смог заснуть.

⠀⠀