Он умрёт.

Медленно. Мучительно.

Моими собственными, блядь, руками, пока я не решу, что больше не хочу, чтобы он дышал, пока я не пролью столько его крови, чтобы выкрасить в неё своё королевство.

Затем я буду преследовать его жалкую душу.

Он убил моего грёбаного дракона. Я сделаю так, чтобы его дракон был мёртв к концу этого. Я сдеру каждую чешуйку, пока белая шкура не станет красной. Я вырву каждый коготь, отрублю хвост, разорву крылья, от дракона не останется, блядь, ничего, кроме его глаз, чтобы он мог смотреть, как его наездник ничего не делает, чтобы остановить это.

Мне так чертовски хочется поддаться и начать свою месть сейчас. Но я хочу смерти Элиона больше…

Как только я получу то, что хочу, тогда я повеселюсь, и я буду не спеша, блядь, разрушать его.

После Солнцестояния, возможно, я заставлю Магнолию сделать это — заставлю её пытать его, пока они оба не сломаются. Сделаю так, чтобы именно она вонзала клинок в его плоть, чтобы все знали, что она, блядь, моя.

Я превращу это в грёбаное празднество.

Блядь… я повёл шеей.

Я хочу сделать это сейчас, я хочу смотреть, как дрожит её рука, когда я заставлю её вонзать нож снова и снова, когда я заставлю её вырывать каждый его ноготь зубами, когда я заставлю её сдирать каждый, блядь, дюйм его кожи, который касался её, пока он не превратится в одни мышцы, натянутые на кости.

Я сделаю его настолько неузнаваемым, что он больше не будет похож на человека. Но не сейчас.

Он нужен мне живым. Мне нужно использовать его во время Ваталы, чтобы убить Элиона, иначе он был бы уже мёртв.

Если я услышу ещё одну её мысль о её чувствах к этому никчёмному псу, я, возможно, не дождусь окончания Ваталы. Я, возможно, убью его на месте…

Я должен был отправить её в её комнату — пока что.

— Свяжите его, — приказал я своим стражникам, уже поднимаясь на ступени помоста.

— Где она? — бросил он, борясь с моими людьми, когда его тащили внутрь.

Я барабанил пальцами по своему трону, наблюдая, как он борется.

— Думаю, сейчас тебя должно гораздо больше волновать твоё собственное положение, чем Магнолия.

— Какого чёрта ты с ней сделал? — прорычал он.

— Заключи со мной сделку и узнаешь, — протянул я.

— Иди ты, — прошипел он, дёргая цепи, но это было бесполезно. Стражники приковали его посередине тронного зала, и я смаковал каждое мгновение, когда ему приходилось запрокидывать голову, чтобы смотреть на меня.

— Это не очень умно. — Я улыбнулся, медленно показывая зубы сквозь маску. — У тебя больше нет никаких сил, твой дракон беззащитен, и ты прикован цепями в моём замке. Думаю, тебе следует валяться у моих ног.

— Я ни на что не соглашусь из того, что ты хочешь. Ты тратишь время.

— Посмотрим, — сказал я, поднимаясь с трона. — В конце концов все ломаются. Вопрос только в том, какую часть тебя я смогу разрушить первой. — Я спустился по ступеням, каждый шаг был размеренным, мой взгляд был прикован к нему. — Сломать человека — это искусство, — пробормотал я, позволяя своему голосу разнестись по тронному залу. — И я буду смаковать каждую, блядь, секунду того, как буду крушить твою.